Мост на высоком берегу

Ива беззаботна и весела, но у меня не получается разделить с ней ее веселье. Длинный Ивушкин сарафан немного замазан илом, она вызывающе боса, хотя на дворе уже конец октября, и даже в наших южных краях ночью становится слишком холодно. Ивушка же словно бы не чувствует этого предзимнего холода. Возможно, дело во мне: я всегда была мерзлячкой. От воды тянет холодом и сыростью, а слабый ветерок заставляет меня ежиться и пытаться плотнее закутаться в шарф. Правда, он слишком тонок для этого и немного дыряв, так что толку от этого мало, даже если это мой самый любимый шарф, который подарил мне Мирек на наш первый совместный Самайн. Помню, я тогда ещё удивилась довольно странному поводу для подарка, но вещичка мне пришлась по душе, и я не стала заострять на этом внимание, даже если сам Мирек относился, на мой взгляд, слишком серьезно к древнему празднику, всегда при этом упирая на свои кельтско-ирландские корни. Ну, он и правда рыжеватый. Чуть-чуть. Река беспокоит меня не только холодом, мне не нравится сама темная и мутная воды, и мне хочется поскорее уйти, но и побыть с Ивушкой подольше тоже хочется: с ней легко и просто, а я… я очень, очень, просто смертельно устала от всего. Я полгода не могла вернуться домой, и, хотя я вроде бы уже привыкла и отношусь к этому как к длительным командировкам, это все равно… нелегко. Но от предвкушения что-то до боли сладко тянет внутри меня. Жаль только, что Ивушку я не увижу почти до середины весны. Ива снова смеется и соглашается проводить меня до моста. Ее в городе давно никто не ждет, и на другой берег ей идти незачем. Река узкая, поэтому мост недлинный, но у нас высокий берег, и до быстро бегущей воды не один десяток метров. Вид красивый, особенно днем, и, конечно же, место излюблено молодыми и не очень парочками. Я осторожно провожу кончиками пальцев по тяжелым, штампованным под старину замкам на перилах. Мы с Миреком тоже часто здесь встречались, наверное, сложись все чуть иначе, и наш бы замочек тут висел. На бегущую далеко внизу темную воду стараюсь не смотреть: вспоминать о том, как долго было до нее падать, как больно ударяться и холодно плыть, мне страшно до сих пор. Все прошло, успокаиваю я себя и иду дальше, плотнее кутаясь в шарф. Город празднично ярок, город не спит. Старый праздник на современный лад добрался и до нашей полупровинции. Людям понравилось. Я иду по городу и чуть улыбаюсь. В этот год впервые размахнулись на полноценные декорации и костюмы, Мирек, должно быть, в восторге. Мирек, Мирек… Я скучаю по нему. В долгой разлуке стираются и ссоры, и скандалы, и ревнивая злость, которой в один момент стало слишком много. Но все прошло. Я почти у цели и сворачиваю в знакомую арку между двух старых зданий, из тени которой на меня внезапно вылетают две хохочущие девчонки, одетые и раскрашенные под медсестричек из старой игры-страшилки. Правда, вызывающе открытая одежда мало что подчеркивает, мелкие уж они еще больно, как только родители отпустили… Чуть не врезавшись в меня, девочки сначала пугаются, но потом снова смеются. — Зачетный лук! — говорит одна из них, и они убегают. Я задумчиво смотрю им вслед, но решаю не портить детям праздник. В конце концов, он стал самым важным для меня. Наш старый домик в четыре этажа и три подъезда кажется заброшенным. Привычно отсчитываю окна, нахожу нашу спальню. Там темно. Наверное, Мирек уже спит, все же поздно, хоть и праздник. Я захожу в темный подъезд и поднимаюсь на нужный этаж. Вот и дверь. Достаю из кармана сырой и побитой жизнью куртки ключи. Они потемнели от времени и покрылись ржавым налетом. Наверное, поэтому, как ни старайся, в замке они поворачиваться не хотят. Я давлю сильнее, одновременно дергая упрямую ручку. Это срабатывает: раздается громкое «крак!» и дверь открывается. Жаль, я не хотела будить Мирека. Я тихонько прохожу в квартиру и прикрываю за собой дверь. В квартире темно: лампочки не горят, и за все годы, что мы здесь живем, никто так и не удосужился провести в наши старые дворики нормальное освещение, так что с улицы света тоже особо нет. Но это не страшно, я неплохо вижу в темноте, да и память не подводит. Спальня самая дальняя комната, я почти крадусь. Мне хочется немного притормозить, осмотреться, отметить изменения и вспомнить, как мы были счастливы здесь, в этой небольшой, уютной и родной квартире. Но увидеть Мирека мне хочется все же больше, поэтому я не останавливаюсь. Дверь в спальню не закрыта, он меня все же ждал, улыбаюсь я самой себе. Как я и предполагала, Мирек уже не спит. Он сидит на полу у самого окна, как можно дальше от двери, сжавшись, словно бы от ужаса. Его трясет сильная дрожь. Падающий из окна лунный свет красиво серебрит его рыжеватые, побитые сединой волосы. Мирек верил в весь этот хэллоуинский мистицизм и даже иногда в шутку говорил старинные заговоры или проводил какие-то ритуалы на праздник. Говорил, что это поможет нам всегда быть вместе. Мне было весело, и я с удовольствием во всем этом участвовала. Самайн и Хэллоуин Мирек любил больше всего и даже злился немного, если я смеялась и напоминала ему, что Хэллоуин придумали не его мнимые британские предки, а Самайн лучше всего праздновать на ферме. Что ж, сейчас он должен бы быть рад, что ближе к истине оказался все же он, а я больше не смеюсь. Я ведь его и правда люблю. Первые полгода разлуки, до наступления темного времени, были тяжелы, но я ждала. И тем больнее было вернуться и увидеть, как Мирек обнимал не меня, как скоро он смел меня из памяти, заменив другой. Но в итоге он все же осознал свою ошибку и поклялся, что больше никогда так не сделает. Я ему верю. Мирек плотнее вжимается спиной в стену. — Что-то не так, милый? Я протягиваю руку к нему, и лунный луч ярко высвечивает темные пятна на моем запястье. Мертвые пятна. Трупные. Ах да, я же мертва. Я помню, как падала с моста, как удалялись от меня завешанные штампованными замочками перила, как я не могла выбраться из-под холодной воды и течение затягивало меня все глубже ко дну. Как горели огнем теряющие воздух легкие и разрывалось от боли разбитое о воду, умирающее тело. Жаль только, что я не запомнила лицо Мирека в момент падения, только то, как его сильные и заботливые руки в порыве гнева толкнули меня вниз. Мой любимый боялся, что я когда-нибудь уйду от него, навсегда. Но я не уйду. С самого Самайна и до первой весенней грозы я буду здесь, с ним. Год за годом, снова, и снова, и снова. — Я теперь только для тебя, любимый.