Ноль в начале

      «Видишь этот сертификат? — низким китовьим голосом проговорила реплику Серафимы Ивановны. — Сегодня ночью я вскрою тебе им вены».       Я уже минуту как разыгрывала у себя в голове драм-спектакль с участием директора. В основу сюжета легло выцветшее фото с олимпиады, что почётно висело в приёмной секретаря. Она там широко распахнутыми глазищами убивает шкеда лет десяти, тревожно принимающего помятую бумажку с благодарностью.       «За что, госпожа Баранова?! — жалобно пропищал пятиклассник в мыслях. — Я ведь занял первое место!».       «Ты его помял».       Я бедолагу по многим причинам понимала: первая и самая банальная — Серафима Ивановна с тёмными, почти что чёрными, веками напоминала не директора, что на подобной фотографии всё-таки соизволит улыбнуться, а ведьму или формалиновый труп. Или формалиновый труп ведьмы, не суть. Зрелище пугающее вне контекста с должностью в школе, а она ещё облачилась в какое-то чёрное пончо и юбку до пола. Будто её не предупредили, что за мероприятие, и она по привычке вырядилась на похороны. Впрочем, похоронами эти ритуальные церемонии можно считать. Но там хоронят в земле не тело, а самый, что ни на есть, дух. Свободы, бунтарства — не важно. В посеревших глазах запечатлённых такие нюансы не сохраняются.       Вторая располагающая к эмпатии причина — фото с моим грустным лицом и ярким сертификатом висит двумя рамками ниже. Мне мулом быть, упряженным в медали, приходилось не реже, чем курить. Поэтому понять тревогу моллюска в очках можно и будучи наглухо бесчувственным.       Он, наверное, ещё год после вручения проходил лечение в психдиспансере, по ночам просыпаясь от кошмаров с её участием. И кто знает — пригодились ли человеку на фото все эти бесконечные конкурсы и соревнования, за которые, в лучшем случае, платили сухим «молодец».       Прервал апофеоз моего театрально мастерства секретарь со своим треклятым принтером. Пушкина недовольно выглянула из-за компьютерного моноблока, смотря, как я гипнотизирую самую верхнюю фотографию взглядом, и снова вернулась в прекрасный мир сети.       Крутая фамилия, а главное, светлое афро на голове к ней подходит. — А я могу без деда через муки пройти? А то у него сердце там… нехорошо человеку. — Сиди и молчи, Вайсман, — она уставилась на стрелку часов и сразу вернулась к экрану компьютера. — У директора всё равно сейчас встреча с профессором из университета, ты раньше двенадцати туда не попадёшь.       Я раздраженно подняла глаза к потолку, смотря на мерзкие жёлтые пятна. Конечно, успела на них насмотреться, когда мне заботливо всучили салфетки и велели задрать голову, чтобы не запачкать кровью ковёр в приёмной, но чудовищный взгляд директора альтернатива отстойная.       Дед явно в школу не спешил, и мне ли его осуждать. Но ситуация была «чрезвычайной», о чём фальцетом пропищала моя классная руководительница ему в телефон, и дед мог хоть немного нагнать своего старческого шагу, чтобы вызволить меня из этой угнетающей приёмной.       Лично я бы драку к «чрезвычайным» событиям не причислила, но от моего мнения в школе зависит разве что присутствие рисунков хуёв несмываемым маркером на стенах туалета. Да и не то чтобы это была драка: я решила отомстить за сожжённый дневник и многое другое, и с увесистой книгой господина Толстого подошла к Морозову. Ну, слово за слово, и мерзкий минотавр получил по своей скользкой физиономии «Анной Карениной», а я — совершенно неожиданно — увлекательное путешествие вниз с лестницы. И жаль, что не летальное. Умерла бы — не пришлось после медицинской комнаты перекатываться в кабинет директора, что совершенно удачно располагался прямо напротив. Спасибо, что не в кабинет психолога — госпожа Савина, с которой отношения ухудшаются в геометрической прогрессии, отправила бы мою мерзкую личность в ещё один полёт по ступенькам. Благо, ужасные моральные пытки компенсировались практическим отсутствием физических: мне так, немного болела голова и спина, ну и ещё колено с кистью. А в целом, даже к кровоточащему носу привыкнуть можно.       Я уже думала вернуться к сценарию с удушением школьников чёрным пончо директрисы, но дверь в её кабинет открылась. Зайти в одиночку к Серафиме Хароновне я, правда, не могла, однако грустно понаблюдать за уходящим гостем никто не запрещал. Оказывается, вышедший из неё человек вполне отвечает моему представлению о «профессорах». Седовласая икона эпатажа элегантно двинулась к выходу, на ходу прощаясь с Пушкиной и полностью игнорируя моё немое присутствие. Мы, конечно, не знакомы, да и вряд ли будем, но вот обидно остаться незамеченной. — Крутой пиджак, — сказала я не менее крутому профессору, на что он, только сейчас обратив на меня внимание, признательно улыбнулся.       И вышел из приёмной под стук клавиатуры. Завидовать начинаю. Ибо я вот так, улыбнуться, попрощаться и скрыться за дверью почему-то не могу. — Боже, там столько ступеней, — тяжело дыша, появился горе-дед спустя минуту. — Помереть можно. — И не говори, — я ему скромно помахала со стульчика.       Пушкина злобно сверила пришедшего гостя взглядом. Негодующе поправила рукава кофты и с огромным вниманием к каждой кнопке принялась набирать цифры на стационарном телефоне. — Что это с тобой? — дед надел очки, задрал мой подбородок, рассматривая нос в пятнах крови, будто бриллиант на предмет подделки. — Убила что ль кого? — Почему сразу убила? — Если бы подралась — сидела бы здесь не одна.       Даже дед понимает, что несправедливо винить в случившемся пиздеце одну меня. А он вообще настолько преисполнился в своём сознании, что эти мирские конфликты ему, как Богу — жизнь мышей. — Не-убитый надоедать медсестре начал, мол я ему руку сломала. Хотя всё с ней в порядке. Ну, она и отправила его домой, чтобы не раздражал. Сказала, что завтра пойдет к директору. — Ой, ради такой ерунды пропустил повтор «Зены». Тебе хоть больно? — А ты как думаешь? — Тогда держи, — дед вознамерился вытащить карманную флягу с Егерем.       Но Пушкина недовольно запищала: — В школе алкоголь строго запрещен! Господин Вайсман, если вы… — Да я шучу-шучу. Что же вы, — он аж присел под её гнётом. Но ненадолго. — Имейте ввиду: за такие «шутки» школьный комитет имеет полное право провести ревизию вашего воспитания, — Пушкина недовольно поправила своё афро, продолжила более сдержанно. — Серафима Ивановна свободна только до часу. Можете проходить.       О, ограничения по времени — это хорошо. Высидеть полдня отдельно с директором незаслуженная каторга, а дед в роли клоуна превратит её ещё в канитель.       Я первая двинулась к двери. Пришедший анцестор за свою недолгую службу криптографом многое перенял от машин, а именно — их медлительность: пока соберет себя в ходящего робота, то я успею дойти до дома и обратно. Но уже в проходе мой запал снизошёл на «нет». Страшно одной заходить в клетку ко льву, а судя по высоковольтной шевелюре Серафимы Ивановны она была именно, что львом.       Дед нагнал меня относительно быстро, затолкал в мерзкий кабинет, сначала предпринимая попытки закрыть за собой дверь, но потом сдаваясь под несгибаемостью ручки. Впрочем, пробыть открытой у двери не вышло: за досками послышался раздраженный вздох Пушкиной, а следом и страшный хлопок. Мы, подобно кошкам, шарахнулись такому напору, и только Серафима Ивановна, как каменный монолит, продолжила чахнуть над бумагами. — Рада видеть вас в добром здравии, господин Вайсман. — Здравствуйте, — дед протянул руку: не то пожать, не то вероломно чмокнуть, но её высочество только заебанно скользнула взглядом по ладони, ещё пребывавшую в воздухе следующие десять секунд.       Кабинет своими масштабами пугал — по размеру, как наш класс на тридцать человек. И огромный письменный стол занимал большую часть уютного пространства красного ковра. Наверное, если мне вздумается вытянуть руку — я всё равно не достану до его второго края. И забит он невесть чем: часы, папки с бумагами, подставки для ручек — на какой-то хуй две — лампа, цветы. Какая-то дешёвая статуэтка жабки, сувенирная. Подмывает спиздить. — Скажите, классный руководитель Алисы уведомил вас о причинах визита? — Наверное. Я не слушал, — на отъебись взмахнул рукой дед, и костляво опустился рядом в кресло. — Но я не слепой, вижу, что подралась. — Не просто подралась, а стала инициатором драки. — А вот это неправда! Морозов меня давно достает! — Это не повод решать конфликты таким образом, Вайсман! — Он сжёг мой дневник, а мне смиренно молчать и терпеть? — Боже, Алиса, что с тобой случилось? Ты же подавала такие надежды: милая и дисциплинированная девочка, отличница, со стольких олимпиад принесла золото! А сейчас что? Наталья Соломоновна — учительница математики — жалуется, рыдает, что ты не готовишься к уроку. Учительница английского и вовсе говорит, что уже год не видела твой словарь. Александр Иосифович, почему вы не можете проконтролировать успеваемость вашей внучки? Вам безразлично, что она закончит школу двоечницей? — Ну… — Да что там успеваемость! Хотя бы элементарное! Она же дерётся, пропускает занятия! Курит, в конце концов!       Ну ебаный рот, кто тебя за язык тянул? Он же теперь сигареты клянчить будет.       Дед удивлённо перевёл на меня взгляд. — Ты что, только в одиннадцатом начала? — Раньше на переменах готовилась к уроку, — буднично отмахнулась, под охуевающий взгляд директрисы.       Это явно не тот диалог, что должен воспроизводиться в кабинете директора-дементора, но деду за Кантовской абсолютностью было откровенно насрать, какие выводы и действия сделает уполномоченный властью человек. Стратегия у него такая — то ли притворяться, то ли позволять себе быть глупым. Удобная, кстати, ибо отсекает огромное количество претензий. Я эту модель невольно перенимала, особенно в кабинете психолога. Но в комнате, где только одному человеку положено выглядеть непосредственным ебланом, проигрывала битву за юродство деду. Приходилось сдавать обратно, на позиции серьёзности, что, по негласным канонам, обычно делают старшие. — Ну конечно, как я сразу не поняла, — она нервозным, злобным взглядом заметалась по нашим лицам. —  Что Алиса находится под ужасным надзором! Мне прекрасно известны ваши семейные обстоятельства, но я просила прийти ко мне взрослого — взрос-ло-го — а не ещё одно несостоятельное лицо. Алиса, неужели твоя мать не может хоть раз навестить школу?       Я с силой сжала больное запястье, едва удерживая себя от необдуманного. Хотела то ли выйти из кабинета, то ли сказать что-то такое же противно-обидное, но дед реактивно вышел из образа преисполненного похуизмом и вступился. — Справедливости ради, ну что вы, ну в самом деле. Ей уже восемнадцать, может не только курить, но и заниматься другими непотребствами. Тем более, отвечать за них самостоятельно, — попытался разъебать дед, но, боже.       Серафима Ивановна еле сдерживала гримасу шока на лице. И понять её можно — светило криптографии еле справлялся с датой моего рождения. — Александр Иосифович, при всём уважении, — уж точно «при всём», — вашей внучке шестнадцать лет! За неё всё ещё отвечают старшие, к коим я вас причислить не могу.       Дед возмущенно начал пыхтеть. Сначала неверяще скривился словам директрисы, но взглянув на ещё одно недовольное лицо — моё — заметно стушевался. — Тебе шестнадцать? — Удивительно, правда? — сказочным голосом произнесла. — А почему ты в одиннадцатом классе? — Меня же два раза перевели на год вперёд. — Да ты крутая. — Блять, дед… — Всё, хватит! Я многое услышала, чтобы понять сложившуюся картину! Алиса, будь благоразумней! Не только плохие оценки станут причиной оставить тебя на второй год, но и безответственное поведение! — Это против правил! — Я здесь решаю, какие правила, а не ты!       Я набрала воздуха в лёгкие, чтобы разразиться огромной тирадой про её деспотичность. Про то, что такой змее вообще нельзя работать с детьми, что угрозы плохая мотивация и стимул учиться, но дед своей неаккуратностью не то меня спас, не то по-еблански заткнул. — Ой, простите, — он поднял с пола упавшую жабку и поставил обратно на стол.       Директриса своим акульим взглядом впилась в расслабленную физиономию «несостоятельного лица», но дед, похоже, к её ментальному убийству имел иммунитет.       Поэтому она продолжила копаться в папке с моим личным делом в напряженной тишине. Недовольно, крайне неприятно. Слышался только шелест бумаги, как стекают водой сосульки за окном. Уютные звуки, невольно сглаживающие углы ситуации. На каком-то из листов госпожа Баранова страдальчески принялась массировать лоб, охуевая от информации, по всей видимости. — Ну что за кошмар, — она прочитала что-то на стикере, вложенном в листы. — Алиса, почему психолог жалуется, что ты отказываешься проходить тесты? Как ей прикажешь заносить в протокол такие результаты? — Как есть, — без тени сомнений ответила, едва не засыпая на стуле. — А если при поступлении вуз запросит твой психологический профиль? Ты хоть понимаешь, кому от этого будет плохо?       Явно не парням, что удостоятся ознакомлению с этим портретом. — Я даю тебе два дня для повторного прохождения IQ-теста. Не пройдёшь — я скажу госпоже Савиной, чтобы заносила такие результаты.       Ну и кого съедят с говном во время школьных проверок? Уж точно не малолетку, отмечающую ответы в бланке стекающей слюной. Так что Серафиме Ивановой стоит поучиться угрозам у Морозова. Тоже мой дневник сжечь, например.       Дементор в панчо устало захлопнула папку с личным делом. — Сил у меня на вас нет. Хоть бы экзамены ты хорошо сдала. — Сдаст, не переживайте, — с каким-то завершающе-позитивным мотивом закончил дед. — Мы можем идти? — Идите, — махнула рукой директриса, опуская уставший взгляд на стол. — Благодарю за заботу об Алисе, — заискивающе восстал дед.       Фу, какой ты приторный, аж тошно.       Я первая выпорхнула из клетки со зверем, чуть не потеряв равновесие. Дед ещё копошился в верхней одежде, и в голом кабинете с папоротниками ему, похоже, стоять заебись. — Подождите, — директриса нагнала нас уже в дверях приёмной, под вопрошающий взгляд Пушкиной замерев с папкой в руках. — Возьмите копии результатов психологического исследования. Может, почитаете и постигните, какие глупые вещи делает ваша внучка. — Опрометчиво считать, что она не понимает. Ей же… — Шестнадцать, — мрачно напомнили мы с госпожой Барановой деду. — Да, шестнадцать, — ну ты и мудак, это же не сложно запомнить. — Дети и в семь лет знают, что плохо, а что хорошо. Не надо быть с ними снисходительными и объяснять очевидное из раза в раз. — Тем не менее, — она насильно всучила папку деду, и он аж пошатнулся, — попробуйте объяснить ещё раз.       «Возьмите её измором», — китовьим голосом закончила в мыслях, обернувшись с улыбкой к своей фотографии на стене.

***

      Вышли со школы мы в неловком молчании. Я остановилась на крыльце, наблюдая за неспешным шагом деда. Он, дабы не попортить бумагу падающим снегом — остановился под козырьком. И, как настоящий академик, изучал копию моего психологического портрета.       Просмотреть увлекательное чтиво дома деду показалось разумной идеей, но чтобы скрасить своё перемещение по ступеням он всё-таки влез в первый лист. А дальше его таким спонтанным вихрем затянуло в пассивно-агрессивные мемуары госпожи Савиной, что он скорее бросит курить и пить, чем читать протоколы психологических исследований. А читать там было что — нашими совместными с психологом стараниями. Меня она не любила по весьма логичным причинам: я её беседы о защитах и проекциях терпеть не могла, а бланки методик использовала не по назначению. И когда госпожа Савина нашла меня в курилке с бумажными вопросами господина Айзенка, сворачивающегося в самокрутку, её нервы сделали сальто назад.       Но деду тот скомканный бред обо мне доставлял сатирическое удовольствие, будто читает сценарий к комедии, а не результат моей психоаналитической войны со злобной метлой, выпрашивающей деньги у школы на метафорические карты. И винить его сложно — я эксплуатировала изъяны предложенных методик на полную мощь, превращая каждое исследование в цирк. — Смотри, смотри, тут написано, что у тебя двенадцать айкью, — он, смеясь, ткнул протокол мне в лицо, будто печатную цифру «12» кровь из носу нужно видеть. — Разве можно столько набрать? — Можно, если ответить на три вопроса из сорока. — Тогда не считается.       Не знаю, считается — не считается, а мне греет душу, что это занесено в официальную базу школы. — Что, так сложно пятнадцать минут потратить на тесты, за которые даже оценку не ставят? — Я их каждый год прохожу. Сомневаюсь, что с десятого класса там огромные изменения.       Дед моему умозрительному тезису кивнул, как-то очищенно согласился. Снова с прищуром нырнул в текст, свободной рукой шарясь по дыркам в подкладке. — Кстати, раз уж ты куришь, — я обернулась на его слова, не удосужившись достать руки из карманов пальто, — дашь сигаретку?       Устало вытащила и протянула пачку, не рискнув давать ему зажигалку. Проебет ведь. — Ну и гадость, — мой выбор табака не одобрили, но сигару дед по-еврейски решил докурить. — А что за иллюстрация квадратов? — Рисунок семьи. — И какой из этих квадратов — я?       Ткнула мизинцем в левую фигуру. — Какой-то он кривой. — Госпожа Савина забрала линейку, когда руки дошли до тебя.       Дед тяжело вздохнул, отправляя рисунок в конец бумажной очереди. — Ты это, за ум обратно берись. Подурачилась и хватит.       Как у него все просто — раз человек сходит с рельс отличника, так он дурачится. А то, что ему претит заниматься бесполезным, на ум, похоже, не приходит. — Я не дурачусь. Мне надоело. Не хочу ходить в школу. — Потерпи ещё полгода, совсем немного осталось.       Не вдохновляет как-то. Что, похоже, заметно по моей мрачной физиономии. — В академии тебе точно понравится. Даю слово. — Вряд ли, — устало подперла собой колонну крыльца. Мы тут, похоже, надолго. — Ещё четыре года учёбы я не вынесу. — Поаккуратней со словами, — утешает дед хуево, впрочем, а что он делает не хуево.       Он вроде хотел продолжить, но в самый последний момент мысленно себя прервал. Ну нихуя, гений века вспомнил, как думать?       Вместо слов сочувствующе посмотрел на меня, опустив руку с листами. — Послушай, Алиса… не знаю, что вам рассказывают учителя про университет и академию, но предположу, что неверное они мнение тебе навязывают. Мрак школы состоит в том, что в ней учатся абсолютно все дети, даже раздолбаи, не созданные для учёбы. И жизнь этим портят не только себе, но и другим: одноклассникам, учителям, секретарям, директорам, — на плечо опустилась поддерживающая ладонь. — Не виноваты эти дети, что им в школе плохо. И учителя не виноваты, что устают от этих дикарей.       Дед в своей толерантности к людям был на порядок выше любого другого знакомого мне человека, и я честно старалась с ним соглашаться. Но внутреннее не получалось. — В вузе совсем не так. Нет там лишних людей, а если и есть — они быстро вычеркивают себя из академических рамок. И преподаватели не надзирающие нравоучители, а чтущие независимость люди. Поверь, я... я знаю.       Я раздраженно почесала ладонь. Многое хочется сказать, и банальное «не верю», и поискать что-то односложное. Но проигрышно с дедом спорить, особенно, когда нет опыта. — И будешь учить то, что интересно тебе. Но для этого нужно сначала хорошо сдать экзамены. Ту же математику, что ты пропускаешь. — А если я не смогу поступить на криптографа? — Значит, не хочешь ты быть криптографом. — Нет, я про… — Я понял, про что ты, — не дал договорить дед. — Как можно не поступить на криптографию, когда хочешь быть криптографом? Если плохо напишешь экзамены — поступишь на платное. Если не будет денег на платное — можно подготовиться получше и сдать в следующем году. Это же не уходящая возможность.       Я нахмурилась. — Как у тебя всё просто. — А почему оно должно быть сложно? Так что давай, — он, на манер директрисы, всучил уже изрядно мятые протоколы мне, — дорисовывай усилием воли ноль у числа «12» и готовься к экзаменам. Ну, или не готовься — я, в отличии от школы, тебя торопить с поглощением знаний не стану.       Он спустился со ступеней. Я поплелась за ним, нагнав за три быстрых шага по свежевыпавшему снегу. Такой белоснежно-белый, не хочется портить его подошвой своих ботинок. — А дорисовывать в конце или в начале? — Как считаешь нужным.       «Как считаю нужным». Мне заоблачные «120» нравятся меньше, чем абсурдно приземленное «012». И как странно оно отображает принятие той непосредственности и глупости, что свойственна деду и теперь уже мне. Не такой уж он и дурак, если вытащить его слова на бумагу. Звучат складно, мудро и вдохновляюще, без лишней злости, что накрывала меня весь сегодняшний день.       Холодный воздух, пар изо рта, хруст снега под ногами немного сбавил градус неловкости, рождённой в стенах школы. Белые от снега деревья сверкали, как драгоценные камни и иногда очищали ветки, не без помощи оставшихся на зиму птиц. Нам в последние дни перед каникулами меньше уроков ставили, поэтому возвращаться домой под ясным серым небом приятно. Дед выбросил сигарету, с ещё одним противоречием напомнив, что с курением мне тоже стоит завязать. И дабы сбавить мрачное настроение принялся выискивать что-то в карманах. — Смотри, кого я спас от вашей директрисы, — поднял на дневной свет золотую статую жабки. — Блять, дед…