Рассвет

У Зонтика узкие плечи, кожа напоминает дорогой фарфор, он щурится, когда смеется, его голос срывается едва ли не на фальцет, когда чувств слишком много и контролировать их невозможно. Пик хочет голову себе отсечь просто за то, что он все это знает. Потому что так нельзя. Потому что итог может быть только один. Нужно было дважды подумать, прежде чем вестись на зонтиково «Давай все спокойно обсудим наедине». «Обсудим», — думает Пик, разглядывая потолок своей спальни. Дверь, ведущая на балкон, приоткрыта, поэтому в комнате прохладно. Зонтик сквозь сон прижимается ближе, ища тепла. Пик невесело усмехается. Все между ними произошедшее — неоднократно происходящее, то есть — можно назвать «поисками тепла». Глубоко вздохнув, Пик закрывает глаза и позволяет себе почти невесомо приобнять спящего Зонтика за плечо. Даже смешно, как он постоянно умудряется на это покупаться. Каждый чертов раз, когда Зонтик является в Пиковую империю — один, без своей не верной псины–Алебарда, без обвинений и без каких-либо дипломатических предложений, но с кристально ясными намерениями, — Пик клянется себе, что вот сегодня он наконец закончит эту глупую игру в любовников, пресечет все на корню. И всегда внутренний голос (к которому следовало бы прислушиваться гораздо, гораздо чаще) взывает: «Пик, не надо! Пик, не лезь! Ты сейчас каши заваришь такой, что до конца жизни потом будешь хлебать!» Но Пик не слушает. Пик игнорирует, идя на поводу у лазурных глаз, бирюзовых волос и теплых ласковых рук. А наутро он каждый раз жалеет: его, себя, и о содеянном. Но все равно продолжает играть в игру под названием «давай мы как будто друг другу нужны». А может, и правда нужны. Но только сейчас, когда отчаянно не хватает тепла и того, кто это тепло умеет не только принимать, но и отдавать. Пик себя таким человеком не считал никогда, но почему-то же Зонтик из раза в раз к нему возвращается. А потом… потом, когда нужно будет вспомнить о короне, о целях, о куполе, не дающем покоя, их пути разойдутся. Пик понимает — они слишком разные, и Зонт его целям будет только мешать. Пик предан своей борьбе за свободу, Зонтик предан своему народу, поэтому пути у них разные, и идти им придется поодиночке. Пик вздыхает. Второй раз за это не успевшее начаться утро. Ему нужно подумать. Осторожно, чтобы не потревожить чужой чуткий сон, Пик без особой охоты вылезает из-под одеяла, надевает валяющуюся на полу одежду и босыми ногами выходит на балкон, стеленный каменной плиткой. Он подходит к перилам, упирается в них ладонями. Ветер пробирает до костей. Пик приковывает взгляд к линии горизонта и поддается крутящимся в голове мыслям. Жаль, что все выходит вот так, что ничего не бывает просто, что помимо желанного «хочу» есть еще пресловутое «должен». Что он никогда не поставит желание выше цели. Пик вздрагивает, когда слышит чуть хриплый со сна голос: — От того, что ты долго смотришь на горизонт, ближе он не станет. Зонтик грустно улыбается и кутается в тонкую рубашку. Пик бросает на него тяжелый, почти отчаянный взгляд, и сердце глухо стучит в груди. Ветер раздувает полы длинной белой рубашки, из-за чего помятый и встрепанный Зонтик кажется привидением. И — он подходит, берет ладонь Пика в свои — руки у него от этого промозглого ветра тоже холодные, как у призрака. Пик отводит глаза, снова утыкаясь взглядом в начинающее розоветь небо. На Зонтика смотреть сил нет. Потому что Пик знает — встанет солнце, проснется Империя, и Зонтик исчезнет, будто и не было его никогда в этих стенах. Пик хмурится собственным мыслям, а Зонтик крепче сжимает его ладонь. — Ты всегда где-то не здесь, — говорит и гладит пальцами сухую, обветренную кожу рук. Пик кусает губы, набираясь смелости, смотрит ему в глаза. Хотел бы, чтобы все было просто. Чтобы чувство, поселившееся черт знает где — то ли под ребрами, то ли в желудке, то ли у сердца — и черт знает когда — то ли сейчас, то ли в прошлую их подобную встречу, то ли еще в самом начале — было сильнее вязкой тоски. Но так не бывает. Пик хочет свободы, хочет вырваться и узнать, что там за непробиваемым куполом. А Зонтик такой же, как остальные: все ждет чего-то, полагается на эту иллюзию власти и выбора, которую им играючи сунул под нос Создатель. Зонтик думает, что они в этом мире хоть что-то решают, а Пик не питает наивных надежд и иллюзиям не верит. Он смотрит Зонтику в глаза, и ему горько и тошно. Зонтик ему в ответ улыбается, держится за него, как утопающий за круг. Пик не должен обманываться его искренностью, строить глупые воздушные замки. Скоро встанет солнце, и они разойдутся по разные стороны вечного спора, в котором Пик против всех — и, значит, против него тоже. Но сейчас, когда рассвет еще только-только начинается, никакого спора нет, никакого купола на время не существует. Пик не вещает ему о свободе мнимой и истинной, о фальшивой власти, а Зонтик не просит его быть благоразумным. Сейчас — под светом неверного рассветного солнца — они просто двое. Двое, стоящие на балконе; двое, замерзшие от ветра и обласканные ало-оранжевыми лучами. До тех пор, пока не настанет утро, пока не проснется город под ними, пока они снова не превратятся в правителей, можно быть искренними. И позволять себе слабости. Пик освобождает свою ладонь из осторожной хватки холодных пальцев только для того, чтобы взять Зонтика за руку и, глядя ему в глаза, коснуться губами запястья. Зонтик улыбается, а Пик зажмуривается, — смотреть на него долго не может — чувствует, как начинают дрожать веки. Зонтик гладит большим пальцем его щеку, успокаивая. Мысленно Пик считает до десяти. «Смирись, — шепчет внутренний голос. — Отпусти». «Еще немного, — думает Пик. — Еще совсем чуть-чуть». Когда он снова открывает глаза, натыкается на тлеющую в чужом бездонно-синем взгляде тоску, так похожую на его собственную. — Пик, послушай, я… — начинает Зонтик, но на полуслове замолкает, когда его резко дергают за руку. Пик прижимает Зонтика к себе, почти с ужасом глядя в светлеющее небо. — Молчи, — шепчет, — ничего не говори. Зонтик в его руках замирает растерянно, а затем тихо беззлобно усмехается, отмирает и обнимает в ответ. Пик крепко в него вцепляется и смотрит на то, как над горизонтом поднимается солнце. Небо светлеет. Наступает тихое прохладное утро. На балконе стоят двое, так и не сумевшие прийти к пониманию.

***

— Тебе совсем не обязательно меня провожать, — говорит Зонтик, стоя у ворот. Пик косо улыбается и складывает руки на груди. Молчит. Зонтик молчит тоже. Они с минуту переглядываются в тишине, и Зонтик наконец не выдерживает: вздыхает, с легкой улыбкой на губах качает головой, будто про себя смеется над ситуацией. — Прощай? — произносит он как-то вопросительно, и, развернувшись к Пику спиной, уходит. — Береги себя, — бросает Пик ему вслед, негромко, но так, чтобы можно было услышать. Зонтик, не оборачиваясь, машет ему рукой. В тот день Пик понял три вещи: что цель для него важнее всего и всех, что нет никого незаменимого и что он ненавидит прощаться.