Часть 1
3 ноября 2021 г., 23:26
Маленькая месть заносчивому американцу за недавний плен, едва не ставший его гибелью, если бы не вмешательство Дара, как-то слишком стремительно выходит из-под контроля. Когда не ожидавший засады противник врезается затылком в стену, роняя карабин и судорожно хватаясь за все сильнее сдавливающую его горло трубу, Салим ловит себя на том, что теперь, когда они впервые так близко, он не может оторвать от того взгляда.
Он смотрит на едва заметные веснушки на носу, поднимает взгляд на скулу, куда пришелся удар его кулака, и задней мыслью думает, что там обязательно расцветет синяк. Ничего страшного, этим точеным чертам весьма подойдет фиолетовый оттенок.
Он смотрит в его глаза, в которых в равных пропорциях плещется как злоба, так и дерзость, и замечает, что американец столь напряжен, что, словно дикий зверек, почти не моргает, смотря в ответ. Только щурится злобно, обещая взглядом: в ту же секунду, как ты разожмешь пальцы, можешь попрощаться с жизнью; рискни.
Он смотрит на его губы, тонкие и искривленные в усмешке, и в мимолетной вспышке раздражения от чужой наглости не может отказать себе в небольшой пакости, прикладывая чуть больше усилий в захват. Просто чтобы стереть эту его самодовольную ухмылку. И, возможно, в процессе все-таки немного увлекается, потому что парень перед ним наконец перестает строить из себя самоуверенного засранца, зато теперь предпринимает тут же пресеченную попытку вырваться, продолжая беспомощно хватать ртом воздух.
В прикрытых дрожащими ресницами карих глазах вспыхивает и затухает мимолетная паника, в такой близости Салим даже может наблюдать, как их медленно покидает фокус. Если он наклонится еще хотя бы на пару сантиметров ближе, он, скорее всего, даже смог бы почувствовать на губах чужое дыхание, если бы оно вообще сейчас было. Секунды зрительного контакта тянутся как часы. Но все же в какой-то момент взгляд напротив из злобного превращается в почти томный, из приоткрытого в надсадном хрипе рта выглядывает влажный язык, по неясной причине скулы морпеха вовсе не бледнеют, а наоборот вспыхивают румянцем, а Салим смотрит на эту почти неприличную, если отбросить обстоятельства, картину и думает невольно: «красивый». И лишь появление этой неуместной мысли отрезвляет достаточно, чтобы осознать, какого черта он вообще творит.
Он убирает трубу, только чтобы мгновенно подобрать с пола карабин и взять вражеского лейтенанта — кажется, его сослуживцы называли его Джейсоном — на мушку. Того это сейчас, впрочем, как будто совсем не заботит — американец с крайне недовольным выражением лица потирает ладонью саднящее горло и даже не смотрит в его сторону, сосредоточившись на восстановлении дыхания.
А ведь Салиму ничего не стоило надавить еще сильнее. В конце концов, в армии любой страны взращивают в первую очередь убийц, а не защитников, кто бы там что ни говорил, и сам он убивал сотни таких, как этот парень, и еще больше тех, кто был не столь нагл и враждебен по отношению к нему. Однако он всегда делал это не для собственного удовольствия, а по приказу. А тот, кто мог бы сейчас отдать ему подобный приказ, был вот уже минут двадцать как растерзан тварями, в которых этот упертый баран не верил до предпоследнего вздоха.
Впрочем, в глазах Салима он потерял всякий авторитет еще когда поставил выполнение миссии выше их с Салимом выживания, поэтому исполнять его приказ он бы в любом случае отказался. И дело даже не в том, что законы поверхности не действовали в этом аду, или том, что этот Джейсон пробуждает в нем какие-то глупые порывы. Просто очень сложно оставаться преданным тому, кто командует тобой под дулом пистолета.
— Чуть не убил меня, ублюдок, — тихо рокочет все так же жмущийся к стене Джейсон, то и дело кашляя, что вкупе с его жестким южным акцентом на корню убивает возможность понять его с первого раза. Хотя вот последнее слово Салим расслышал весьма отчетливо, как если бы морпех рассчитывал именно на это, специально выделяя его интонациями. Его грудная клетка до сих пор ходит ходуном, но Джейсон и не думает молчать, предпочтя возможность осыпать Салима очередной порцией оскорблений более рациональной нужде сначала прийти в себя.
— Любишь делать это медленно, а? — значит, не одному Салиму эта пара минут показалась вечностью, — интересно, садизм ваша национальная особенность, или это ты один такой уникальный?
Салим проглатывает невысказанное возмущение, понимая, что этот парень имеет полное право злиться на него. Он должен был просто обезоружить того, а вместо этого едва не придушил. И все это только потому, что засмотрелся?! Самому-то с трудом верится.
— Прости. Я не собирался тебя убивать и не собираюсь, честное слово, я просто…
— Прибереги эту брехню для моих отваливающихся легких, — отмахивается Джейсон, грубо прервав его неуклюжие извинения. Может, оно и к лучшему. Салим сам не до конца понимает, что на него вдруг нашло, чтобы придумать себе хоть какое-то оправдание. Особенно тяжело сделать это, когда тебе… хочется повторения. Хотя бы чтобы снова увидеть выражение абсолютной порочности на этом красивом лице.
И поскольку ничего подобного Салим отвечать не собирается из чувства самосохранения и банального здравомыслия, а лучшая защита — это нападение, он быстро находит что сказать.
— Зато я хотя бы не оставлял кое-кого в качестве приманки для этих тварей! — заявляет он громче планируемого. Как будто громкость слов способна придать им веса. Надежда, как скоро оказывается очевидно, тщетна, потому что произнося эти слова Салим осознает, что сам в них не верит. С чего бы тогда в них поверил Джейсон?
Тем более ими максимум можно оправдать засаду и оставленный синяк на скуле, но не то, что произошло в дальнейшем. Особенно если оба прекрасно понимают, что главная вина морпехов была в их излишней уверенности в качестве баррикад и собственных силах, вряд ли они всерьез собирались отдать противника на съедение вампирам из каких-то там политических разногласий. Хотя вот от Дара такое Салим еще мог ожидать. А еще он готов был поспорить, что высокое самомнение является отличительной особенностью любого американца.
— О, так ты у нас не просто ублюдок, а еще и мстительный ублюдок, — даже не думая извиняться или оправдываться, Джейсон просто фыркает, отталкивается от стены и с вызовом раскидывает руки в стороны, — что же тогда опять не довел дело до конца? Давай, блядь, или ты столько набегался со своей палкой, что уже забыл, как стрелять из винтовки?
— Как я уже сказал, в этом нет необходимости. Если мы хотим выбраться отсюда, мы должны действовать сообща, — тут Салим уже чуть не воет про себя от чужого упрямства, но берет себя в руки и примирительно поднимает ладонь, чтобы наклониться и подобрать с пола трубу, — отбросить все разногласия. Хотя бы на время.
Не впечатленный его словами, Джейсон упрямо вздергивает подбородок и складывает руки на груди.
— А если я откажусь?
— Это было бы крайне неразумно с твоей стороны… — не дожидаясь повторного вопроса, Салим в знак доброй воли подкидывает тому в руки трубу и кивает головой в сторону коридора, — а теперь будь, как это у вас говорится, хорошим мальчиком и следуй за мной.
Доселе брезгливо разглядывающий свое новое оружие Джейсон резко поднимает взгляд и долгие несколько секунд как-то странно смотрит на него после этих слов. Однако почему-то никак не комментирует их, вместо этого со вздохом закрепив трубу на спине и пробормотав без всякого энтузиазма:
— Как будто у меня есть выбор…
— Это для твоего же блага, — уверяет его Салим, стараясь звучать как можно дружелюбнее, но Джейсон явно не оценивает этот жест. Если и вовсе не ощетинивается еще больше, судя по в сердцах выплюнутому в ответ совету «оглядываться почаще».
Салим тяжко вздыхает и решает пропустить его вперед себя. На всякий случай.
***
Говорят, того, кому Аллах желает добра, он подвергает испытанию. Вспоминая об этом сейчас, как он делал это всегда в подобные нынешнему тяжелые моменты, Салим не может не задуматься невольно, глядя в спину идущему впереди Джейсону, сколько же в таком случае этого самого добра уготовано на его долю, если испытание, через которое ему приходится сейчас проходить, кажется едва ли не суровее свалившихся ему на голову вампиров. Хотя это скорее он свалился на голову вампирам, но сути это не меняет. Джейсон оказался, как бы помягче это сказать, невыносим. И что-то подсказывает Осману, что ведет он себя так специально. Ну не может реальный человек, живое, дышащее и мыслящее существо, быть настолько бесстыжим. Всякие попытки с его стороны завести приятельский разговор неизменно оканчиваются провалом, потому что что бы Салим ни сказал, у Джейсона на все находится свой едкий ответ. Тактика молчания тоже не оправдала себя, потому что тогда на сцену выходит этот невыносимый морпех и начинает говорить такое, что от этого разве что уши в трубочку не сворачиваются, и далеко не всегда только из-за матерных вставок. Благо, сворачиваются здесь пока что только они, а не кое-чья деликатная шея, занимающая все его мысли в те редкие моменты спокойствия, когда Джейсон перестает нести провокационную чушь, чтобы прочистить до сих пор першащее горло, всякий такой раз за время их продвижения вглубь катакомб невольно касаясь того ладонью, будто все еще чувствует фантомное давление. Тогда уже Салим начинает чувствовать себя виноватым, как правило, до момента, пока Джейсон снова не откроет рот. Тяжело, однако, не признать, что хрипотца лишь придает необычному голосу американца особое очарование, но его не так легко оценить, когда ты, к своему огорчению, понимаешь английский. Ведь Джейсон провоцирует, провоцирует и провоцирует. Он будто делает все возможное, чтобы нервы Салима сдали, и он-таки выпустил американцу в спину всю обойму, чтоб уж наверняка. Без упоминания Джейсоном не остается и тот факт, что он уже трижды был у Салима на мушке, однако тому ни разу «не хватило яиц нажать на курок». Да только не объяснишь же этому упрямцу, что не стрелял он просто потому что не хотел — Джейсон не поверит, просто не захочет поверить, а будет до конца стоять на своем, только бы в лишний раз его позлить. А вообще, для на вид вполне гетеросексуального парня тот слишком часто упоминает в своих издевках мужские гениталии. Что бы это могло значить? — Что опять? — Салим правда старается прозвучать не слишком раздраженно, когда за своими раздумьями чуть не врезается в спину вдруг резко остановившегося морпеха. — Я не сдвинусь ни на шаг, пока не промочу горло, — заявляет Джейсон, обходя его и плюхаясь на бортик каменного колодца в пропасть так, словно это мягкий диван. Признаться, от такой откровенной демонстрации безразличия к своей безопасности у Салима перехватывает дыхание. Инстинкт самосохранения у этого наглеца отсутствует начисто. Он не может долго смотреть на то, как Джейсон копается в своем рюкзаке, и тихо подает голос: — Осторожно, сзади пропасть… — Завали. Я не слепой и не пьяный, удержусь как-нибудь, — ожидаемо лишь отмахивается на это Колчек, наконец доставая искомый предмет, — а если и свалюсь, то хотя бы от тебя отдохну наконец. — На том свете? — не может удержаться от скептического уточнения Салим, приподняв бровь. — Всяко лучше, чем в этой сраной дыре, — пожимает плечами Джейсон и к микроиспугу Салима немного отклоняется назад, заглядывая в горлышко чуть приподнятой над головой пластмассовой бутылки, будто надеясь, что вода польется из пустоты сама собой как по волшебству, — черт, хреново… Отличный момент, чтобы подобраться к нему поближе и не вызвать тем самым подозрений. Салим достает из разгрузки фляжку и неспешно делает два шага вперед, словно предлагает угощение пугливому зверьку. Осман едва сдерживает улыбку от этой мысли. Джейсон вообще очень на того походит, особенно когда начинает смотреть так настороженно, как сейчас, хотя уж что-что, а страх, казалось, для него является непостижимой концепцией. И тем страннее выглядят его вечные попытки держаться от Салима на расстоянии. Он ведь уже доказал, что не собирается причинять тому вред, так почему Джейсон избегает его как огня? Тот ведь не боится его. Здесь что-то другое, а вот что — понять непросто. — Возьми мою. Джейсон недобро щурится, когда на его плечо приземляется ладонь, и полностью игнорирует протянутую ему фляжку в другой руке. Но и на самого Салима почему-то упрямо не смотрит, предпочтя сверлить взглядом его ботинки. Говорит так тихо, что его еле слышно даже в звенящей тишине катакомб. — Не трогай меня. — Встань отсюда, пожалуйста, — осторожно предлагает компромисс Салим, — и я уберу руку. Джейсон вздыхает, сжав и без того тонкие губы в полоску. — Какое тебе вообще есть до меня дело, мужик? — теперь его голос звучит не столько раздраженно, сколько устало. В груди Салима внезапно колет жалостью. И пониманием. Конечно, Джейсон все еще чувствует себя как заложник. Где уж тут расслабишься? Даже если Салим тысячу раз скажет, что не желает тому зла, тот не послушает. Возможно, он мог бы доказать это, убрав руку, тем самым показав, что считается с его желаниями, но он слишком уж опасается его сейчас отпускать. — Я уже несколько раз говорил тебе, что меня зовут Салим. — Да хоть Саддам Хусейн, мне насрать, — огрызается Джейсон, но тут же, поймав себя на какой-то мысли, наконец поднимает глаза, наклоняется вперед и гаденько ухмыляется, — а хотя нет. Будь ты им, тебе бы уже сейчас пришлось начать молиться своему Аллаху, потому что я бы сбросил тебя в эту сраную яму, даже если бы это было последним, что я сделаю в своей жизни. — Что ж, тогда мне повезло, что я не он, — Салим примирительно улыбается; пассивно-агрессивные шутки неплохой прогресс по сравнению с просто пассивной агрессией, демонстрируемой Джейсоном на протяжении их вынужденного сотрудничества, — а теперь, пожалуйста, встань. Джейсон закатывает глаза, но, к удивлению Салима, больше не спорит и покорно встает на ноги. Хотя и не без неприятной ремарки. — Ссыкло. В этот раз чувство облегчения за жизнь этого невыносимого упрямца и благодарности за его сотрудничество оказывается гораздо сильнее раздражения на чужие подначки. — А теперь руки. И только сейчас Салим вспоминает, что все еще держит парня за плечо. Он демонстративно поднимает обе руки ладонями вперед и отходит назад, мол, смотри, я сдержал свое обещание. Но Джейсон больше не смотрит, откупоривая фляжку и в кои-то веки не делая никаких едких комментариев, внезапно зависает, глядя на ее горлышко, хмурится каким-то своим мыслям, но колеблется не слишком долго — видимо, взыграла жажда. Пожалуй, даже хорошо, что в своем нарочитом игнорировании Салима он не видит, каким взглядом тот проследил за движением его кадыка. И уж тем более тем, как на последнем глотке Джейсон машинально облизывает губы. — Спасибо. Приятно удивленный Салим невольно улыбается снова, забирая фляжку и пребывая в благом неведении о том, как едва вздрогнула чужая рука, стоило их пальцам соприкоснуться. Он все это время смотрел на лицо Джейсона, вновь от чего-то недовольно поджавшего губы, а сам Джейсон — куда-то ему за плечо. Это почти обидно, если честно. Неужели этот парень так его презирает, что отказывается даже смотреть на него? Салим старается не показать своего разочарования, сохраняя на лице дружелюбную улыбку. — Ну надо же. Это первое приятное слово, что я услышал от тебя. — Советую не привыкать, — фыркает Колчек, обходя его с максимально доступного в зале расстояния и шагая к дверям в следующий коридор. Скорей бы они закончились, эти коридоры. Уже тошнит. В них душно. Стремно. И слишком тесно. Особенно рядом с… нет, об этом сейчас лучше вообще не думать. — Может, ты слышал бы их почаще, не держи ты меня на мушке и не пытайся постоянно… — Джейсон все-таки вспыхивает до кончиков ушей, — облапать… Миссия: провалена. Блядь. И вот кто его за язык тянул? — Облапать? — подошедший вслед за ним к двери Салим невольно застывает от нее в паре шагов и хлопает глазами так, что это смотрится почти комично, если бы Джейсону сейчас вообще было до смеха. — Должно быть, у тебя разыгралось воображение, мой друг, мои намерения совершенно… Джейсон с рыком ударяет кулаком по двери, заставляя Салима замолчать. — Уясни наконец, мы не друзья! Почему-то эта вспышка гнева ничуть не пугает Салима. Может, потому что сколько бы Джейсон ни язвил и огрызался, он так ни разу и не исполнил ни одну из своих угроз. Все-таки как-то поздновато он строит из себя крутого беспринципного вояку, раз даже не стал тогда стрелять в спину убегающему пастуху. Поэтому теперь этот американец в его глазах все равно что котенок, что шипит и угрожающе дергает лапкой, но при этом даже не царапается. Более того: проявление характера с его стороны подстегивает Салима ответить ему тем же. И он, прислонившись плечом ко второй створке двери так, чтобы смотреть на Джейсона, откровенно дразнится с ухмылкой на губах: — В тебе очень много злобы для кого-то твоего роста. Где ты ее хранишь? Джейсон перестает на секунду толкать свою часть двери и смеряет его очередным грозным взглядом из-под козырька кепки. Зато теперь они хотя бы снова смотрят друг другу в глаза, впервые с той встречи в катакомбах. — Какого к чертям роста? В тебе есть-то на пару сантиметров больше, чтобы на них приходилось столько выебонов. Я бы еще понял, будь они хотя бы в штанах! Салим на это только посмеивается, качая головой. — Че смешного? Улыбнувшись еще шире, Салим смотрит на сконфуженного Джейсона с каким-то совершенно нахальным блеском в глазах. Джейсон злится на самого себя за то, что ему далеко не сразу удается оторвать взгляд от трогательных смешливых морщинок, появившихся у тех в уголках. Долго, впрочем, тот зрительный контакт не выдерживает, вновь опуская глаза. — Ты слишком много внимания уделяешь содержимому моих штанов, мой друг. Может, хочешь сам проверить, как в них обстоят дела с сантиметрами? — Ебанулся?! — от такой дерзости у него аж дыхание перехватывает, что возмутительное обращение как-то сразу отходит на второй план. В то же время предательский пульс резко подскакивает, подгоняемый бешеным стуком сердца, как будто его сейчас не дразнят откровенно, а по пятам преследует одна из этих кровожадных тварей. Чего этот чертов иракец вообще добивается?! — Поверь мне, за свою жизнь мне уже доводилось встречать подобных тебе, вечно напряженных и плюющихся ядом в протянутую в помощи ладонь. И я не пытаюсь оскорбить тебя этим сравнением, уверяю тебя, а хочу лишь сказать, что воздержание вредит твоему духу. Ты придешь к гармонии с самим собой и окружающими, только если позволишь себе отпустить груз, что тянет твое сердце вниз. — И что это, блядь, должно значить? — Джейсон окончательно оставляет дверь в покое и хмурится еще сильнее, хотя, казалось бы, куда уж больше, когда Салим вновь смеется над его вопросом. — Что тебе, Джейсон, просто не хватает хорошего, крепкого члена в заднице. Вот тут-то струна терпения лопается окончательно. Такая неприкрытая наглость стоила бы Салиму как минимум парочки зубов, если бы он не предвидел реакцию разгневанного морпеха, увернувшись от удара в челюсть и тут же заламывая эту самую руку Джейсону за спиной. А после не особо церемонясь толкая его лицом в дверь. — Я начинаю думать, что ты специально выводишь меня из себя, американец, — шипит Салим отчаянно дергающемуся под ним Джейсону прямо на ухо, — вот только в эту игру могут играть двое! Перестань вести себя как последняя мелкая дрянь, тогда я перестану тебя дразнить, — Джейсон еще раз пытается его оттолкнуть, но от этого только сильнее вжимается ему в пах, заставив Салима втянуть воздух сквозь зубы, а себя — издать нечто среднее между рыком и всхлипом, ведь ткань штанов на проверку оказалась недостаточно плотной, чтобы не почувствовать задницей очертания его члена, — сколько еще раз я должен повторить, что я тебе не враг, чтобы это проникло в твою упрямую, толстую черепушку?! Все, что я прошу взамен, это нормальное человеческое отношение! — Надо было реально оставить тебя на съедение этим чертям, — рычит Джейсон, от обуявшего все его существо жара почти не соображая, что ему вообще говорят, в ушах сейчас отчетлив лишь шум собственной крови, но голос его заметно дрожит, и Салим, глядя на трогательно горящие румянцем кончик уха и скулу, уже не так уверен, что только от злости. Османом завладевает коварство, толкая его в объятия собственных демонов. Но разве можно устоять, когда желаемое само, хоть и бессознательно, тянется тебе в руки? Если испытанием Аллаха было сопротивление соблазну, он с позором его провалил. Но какая теперь разница, если им, скорее всего, суждено здесь погибнуть? За одно лишь обидно: как же теперь Зейн без него? — Ты бы не смог, — Салим плотнее прижимается грудью к спине своего персонального демона и переходит на шепот, намеренно касаясь губами его ушной раковины, когда говорит, — я вижу, что ты не такой. Джейсон жмурится и судорожно сглатывает, мысленно костеря на чем свет стоит себя за то, с каким энтузиазмом отзывается его тело на все, что с ним делают, и этого засранца особенно за его дебильные шуточки. Пытается дернуться еще раз; безрезультатно. Хватка иракца — сталь. Черт, а со стороны и не скажешь, что в нем это есть. Даже интересно, столь же он властен в постели? Черт… Нельзя так просто сдаваться, нельзя… Он твой враг, в конце-то, блядь, концов, Джейсон, ты совсем крышей поехал? Почему-то вторая половина вопроса звучит в его голове голосом Никки. — Да что ты можешь знать, ты… К рыку Джейсона внезапно примешивается печально знакомое рокотание. Колчек обрывает себя на полуслове, и в близости тела к телу Салим чувствует, как тот напрягается, в мгновение ока перестав сопротивляться. Они успевают отпрянуть от двери за секунду до того, как тварь с оглушительным визгом сносит ее своей тушей, отбрасывая обоих в стороны. Завязывается схватка. Разглядеть существо с черной как смоль кожей в почти кромешной темноте коридора, если б не полоска света из соседнего, — еще та задачка, не говоря уже о том, чтобы это существо победить. Однако они справляются, потому что наконец-то действуют сообща. Так слаженно, что оба про себя удивляются, как такое вообще может быть? Как они смогли прочесть движения друг друга настолько хорошо, чтобы дополнять один другого, а не мешаться, чего искренне ожидали оба? Израненный вампир в последний раз клацает над плечом Салима зубами прежде, чем ему прилетает контрольный в голову от Джейсона, лежащего спиной на земле с карабином в одной руке. Джейсон выстрелил от бедра, не прицелившись, только чудом не задев не ту голову, но, к счастью, — он до конца будет отрицать свое облегчение - обошлось. Занятый попытками выжить, Салим даже не заметил, когда тот успел его подобрать. Ну ничего, думает тот, с трубой как-то сподручнее. Туша вампира с грохотом валится на спину, но перед тем край его крыла, запутавшийся в ногах ошарашенного недавней близостью к смерти Салима, делает ему подсечку. И так вышло, что если вампир повалился назад, Салима потянуло вперед. Он только и успевает выставить руки, чтобы не врезаться в так и лежащего Джейсона всем своим немалым весом. Что, однако, не полностью ликвидирует ущерб, и последний все-таки охает из-за резко сдавившей его грудь тяжести, от неожиданности выпуская карабин из пальцев и буркнув что-то нечленораздельное, но, зная его, наверняка неприличное. Некоторое время они так и лежат, безмолвно, нарушая воцарившуюся вокруг тишину лишь загнанным дыханием. Что особенно интересно, сугубо на взгляд Салима, которого их положение более, чем устраивает, потому что Джейсон теплый и мягкий, в этот раз морпех не спешит оттолкнуть его или самостоятельно попытаться выбраться. Но он и не смотрит на него, отвернув голову в сторону, когда сам Салим как ни в чем не бывало устроил подбородок у него на груди, словно они тут, блядь, не выжить пытаются, а в кроватке нежатся как какая-то супружеская парочка пидоров. Твою ж мать. Хорошо этот иракский засранец не может почувствовать его сумасшедшее сердцебиение под разгрузочным жилетом или различить в ставшей внезапно спасительной темноте, как вспыхнуло его лицо. Это было бы уже слишком, а он и так, кажется, для него как на ладони. Не хватало еще, чтобы тот догадался, что Джейсону это даже… нравится. Блядь. — Отдых окончен? — светски интересуется Джейсон, стараясь придать своим словам нейтральный тон. — Может, тогда поднимешь задницу? Салим на это лишь улыбается. Не широко, как делал это ранее, чтобы поддразнить или посмеяться над «глупым американцем». А мягко, почти ласково даже. Неправильно. Так не смотрят на своих врагов. Так не смотрят на других мужчин, если ты сам — мужчина. Неужели он один это понимает? Так не смотрят, в конце концов, на него, Джейсона. Некому и не за что. Колчек сглатывает горький комок от этой мысли, рискнув наконец опустить взгляд и предпринять еще одну попытку вернуть иракца с небес на землю. — Ты не пушинка, знаешь ли… — Прости, — не звучит тот виноватым ни на йоту, когда улыбается еще шире, так и не сдвинувшись с места. Джейсон с досадой кусает губы, не зная, как бы выбраться из этой щекотливой ситуации так, чтобы не потерять лицо окончательно. А еще он не знает, что Салим уже давно раскусил, что когда он волнуется, он, сам того не замечая, начинает говорить быстрее, а его акцент проглатывает окончания слов с еще большим усердием, чем обычно. Понятия не имеет, как на самом деле очаровательно это смотрится со стороны. И Салим ему не скажет. Не потому, что считает иначе, ведь это было бы откровенной ложью. Особенно когда Джейсон смотрит вот так, из-под ресниц и с выражением плохо скрываемого волнения на красивом лице. Не потому, что боится реакции. Кажется, он попросту разучился бояться в этом аду. Просто сам Джейсон, только-только переставший жаться от него по всем стенам, чтобы не дай бог не прикоснуться к нему, еще не готов это услышать. Однако это не значит, что Салим не продолжит смущать того действиями вместо слов. Как, например, сейчас, когда якобы случайно задевает коленом его пах, пока поднимается на ноги. И не успевает, тоже, конечно, случайно отстраниться вовремя, чтобы не заметить, как Джейсон вздрагивает всем телом от этого прикосновения. А еще наверняка в который по счету раз за день мысленно материт его последними словами. Салим усмехается этому предположению, не отказав себе в удовольствии еще немного полюбоваться зрелищем распластанного и чертовски смущенного мужчины под ним. А после как ни в чем не бывало протягивает Джейсону руку, и, на удивление, тот не только не отказывается, а даже почти не колеблется, когда хватается за нее в ответ.***
Часами позже Джейсон делает что-то совсем уж немыслимое. По мнению Салима, почти на сто процентов уверенного, что вот здесь-то и случится возмездие за все, через что морпеху пришлось пройти из-за него, этого никак не могло произойти. По мнению Джейсона, он сделал самую естественную, если не сказать правильную вещь, какую только можно было. А на недоуменный взгляд своего он-уже-перестал-понимать-кто-тот-ему говорит лишь: — Ну я же не последний подонок, чтобы бросать тебя там, хоть ты и придурок. Предпочитаю смерть бесчестью и все дела… Салим неловко улыбается. Видимо, все еще не до конца поверил в свое везение. — Что, прости? Джейсон молча сгибает левую руку в локте, показывая татуировку и невольно задерживая дыхание, когда Салим касается букв на той кончиками пальцев. Задумчиво и как будто даже ласково, приятно. Настолько, что не хочется, чтобы это прекращалось. Где-то посреди этого марш-броска через преисподнюю Джейсон окончательно смирился с излишней тактильностью его напарника поневоле. Вот бы было так же легко смириться с тем, какое влияние она оказывает на него самого. А Салим, засранец, не может выглядеть менее беспечным, когда вот так улыбается краешками губ, едва заметив, что взгляд Джейсона снова не может задержаться на нем дольше секунды. Словно видит его сейчас насквозь, и это нихуево так нервирует. Однако в этот раз он молчит, даже не пытается рассказать какую-нибудь охуительную притчу, байку, шутку или что там еще припрятано в этой излишне пытливой черепушке, и Джейсон молчит тоже. Да и что он вообще может сказать? Особенно когда в голове мантрой звучит пресловутое: «не спрашивай, не говори». Что вообще ему можно сказать? Вряд ли то, что его злость, которую Салим ошибочно принимал лишь на свой счет, по большей части была направлена на самого себя. На свою тупорылую башку, додумывающую себе в действиях этого иракца то, чего нет. На сердце, так охотно поверившее во всю эту чушь и потому заходящееся бешеным стуком всякий раз, стоит Салиму сделать… да что угодно, честно говоря. Улыбнуться, посмеяться, прикоснуться, даже просто, блядь, посмотреть на него этими своими слишком добрыми для врага глазами! И все — перед собственными уже пролетает счастливая совместная жизнь, которой никогда не случится, потому что он, Джейсон, на стороне добра — так, по крайней мере, ему вдалбливали в голову все эти годы. Потому что даже если они выберутся из этого дерьма, иракцу по-хорошему стоило бы драпать от него куда подальше, чтоб его не повязали вместе с ним. Потому что Салим, в конце концов, просто раскусил его пидорскую натуру и теперь всего лишь издевается над ним. Видимо, мало тогда было чуть не задушить (опустим тот момент, что помимо паники он ощутил ебаное возбуждение). А может, все же зря он не довел дело до конца — так хоть одним уродом меньше стало бы. Едва ли Джейсон может сказать, что за сраные тридцать лет жизни у него не было ничего серьезнее неуклюжих поцелуев в подростковом возрасте и взаимной дрочки по пьяни спустя пяток лет с единственным на тот момент другом, что на следующее же утро, протрезвевший и в полной мере осознавший свою ошибку, хлопнул за собой дверью и навсегда ушел из его дерьмовой жизни. Джейсон его не винит, он бы и сам так поступил, да от себя, как оказалось, не убежишь. Максимум спрячешься ненадолго в наркотическом угаре, чтобы на выходе из того убедиться в лишний раз, что ты просто жалок и абсолютно заслужил все, что с тобой происходит. А уж тем более он не может сказать, что каждый сраный камень, на который им приходилось помогать друг другу забраться, был для него все равно что маленькая смерть, потому что в эти моменты руки Салима, такие сильные и чертовски горячие, были, казалось, повсюду. И Джейсон с каждым таким разом все отчетливее вспоминал против воли и жаркий шепот на ухо, и волнительное ощущение веса чужого тела на нем, и особенно тот скабрезный комментарий про его, видимо, очевидный для всех недотрах, что под конец уже просто хотелось плюнуть на все и под угрозой расстрела заставить этого чертового искусителя отыметь его прямо на инопланетной консоли. Даже интересно, какие музыкальные композиции они смогли бы сочинить на ней своей возней. Не факт, конечно, что когда иракец намекнул на его недотрах, он имел в виду именно свой член, но Джейсона еще с детства учили, что за свои слова, знаете ли, надо отвечать. В конце концов, Салиму совершенно не нужно знать, что даже прямо сейчас, пусть сердце Джейсона ноет тупой болью от осознания, что он не смог защитить Никки, и тот умер у него на глазах вот считай только что, пресловутые бабочки в животе все равно грозят сожрать друг друга от ощущения его блуждающих по предплечью пальцев. Этот лифт едет слишком долго, или ему кажется?***
Явно не дольше, чем длилось ебаное затмение двадцатью минутами позже. Когда последняя тварь с визгом валится на землю, Джейсон едва находит в себе силы не последовать ее примеру. Вместо этого он просто сползает по стенке, тупо уставившись перед собой. Кажется, будто каждая клеточка его тела взбунтовалась против своего хозяина, болезненно ноя от напряжения, вызванного последней схваткой. Господь, если ты слышишь, это было уже лишним. Ладно наказывают его, но при чем тут Салим? Разве он заслужил того же? Просто за то, что ему выпала незавидная участь привлечь к себе интерес одного непутевого лейтенанта американской разведки, умудрившегося просрать всю свою команду за несколько жалких часов под землей? Это слишком жестоко даже для тебя. Он ведь даже не собирался лезть к тому в штаны, честно, это так — бесплодные фантазии, вина которых на Салиме максимум в том, что он оказался слишком хорошим. Для всего этого мира, а уж для него, Джейсона, особенно. Именно поэтому он должен уйти из его жизни, ведь Колчек только и умеет, что притягивать к себе неприятности. Пусть забирает с собой все свои теплые улыбки и взгляды, беззлобные подначки, непонятные притчи, свои уверенность и спокойствие, которыми невольно заражался и сам морпех, втайне благодарный тому за стойкость. И эту дурацкую трубу пусть забирает тоже, пока он не поддался навязчивой идее выбросить свою бесполезную винтовку и вместо нее приобрести себе копье. Это будет к лучшему, пытается убедить себя Джейсон, надеясь, что примостившийся рядом Салим не замечает боковым зрением его слишком уж кислую физиономию для того, кто только что в очередной раз избежал смерти. Как-то же жил без него последние тридцать лет и сейчас проживет. А потом минутная слабость все-таки овладевает им, и Джейсон, морщась от мимолетного дискомфорта в плечах, стягивает со спины рюкзак. Нашаривает на глубине блокнот с ручкой — запасной вариант на случай, если диктофон придет в неисправность или потеряется — и царапает неровным почерком на первом же листке свои адрес и номер телефона. Несколько раз пробегается глазами по написанному, чтобы убедиться, что от внезапно обуявшего его волнения не допустил где-то ошибки, и только после этого вырывает листок. — Вот мой телефон и адрес, — Салим поднимает голову и удивленно смотрит на протянутую ему руку, словно не ожидал, что Джейсон изъявит желание держаться с ним на связи, — я подумал, вдруг тебе когда-нибудь захочется обсудить всю эту невероятную хуйню с кем-то, кто видел все своими глазами. В общем, я готов помочь, если что… Он даже не спрашивает Салима, нужно ли оно ему вообще. Нужен ли Салиму он после всех тех неприятных слов, что тому пришлось выслушать от него в свой адрес? Колчек не знает и почти боится того, что может узнать, поэтому ему остается только надеяться, что Салим окажется настолько добрым, насколько он его таковым считает, чтобы забрать бумажку и уже как-нибудь потом выбросить ее, чтоб Джейсон этого не увидел. — А мой тебе не нужен? Я могу написать… — Не стоит, — Джейсон качает головой, стараясь не выдавать свою нервозность от того, что Салим как-то не спешит забирать листок, даже его предложение не очень-то успокаивает, — это может быть опасно. Меня, скорее всего, обыщут, а им вообще не нужно о тебе знать. Сомневаюсь, что эти люди окажутся такими же понимающими, как я, чтобы оставить вас с сыном в покое. Как бы невзначай Джейсон покачивает рукой с листком, привлекая к тому внимание. — Зейн, наверное, уже заждался своего папочку, так что… — в этот раз его усмешка выходит какой-то кривой и неубедительной, — бывай, что ли. Даст бог еще свидимся… — Ты так спешишь от меня поскорее избавиться, — Салим грустно улыбается и, к шоку Джейсона, берет того за запястье протянутой руки, второй рукой все-таки забирая листок и бережно складывая его в карман, — что даже не спрашиваешь, чего хочу я… Джейсон судорожно сглатывает, замирает, рассеянно глядя на их руки, и не решается вновь поднять глаза. Будто опасается увидеть в них насмешку. Когда он все же справляется с потрясением и вновь вспоминает родной язык, его голос едва громче шепота. — И чего ты хочешь? — Чтобы ты доверился мне в последний раз, как там, внизу, — Джейсон забывает уже не только как говорить, но и как дышать, кажется, тоже, потому что Салим мало того что не отпускает его руку, но и подносит ее к своим губам, мягко касаясь теми сбитых костяшек, — клянусь, я не сделаю ничего, что бы тебе не понравилось. Когда Джейсон как-то жалостливо изгибает брови и наконец поднимает свои невозможные глаза, в них столько несвойственной тому неуверенности, что Салима охватывает невыносимое желание сейчас же заключить его в объятия и убедить, что все у них будет хорошо и даже лучше. Но он совсем в этом не уверен и обманывать кого-то, кто так на тебя смотрит, Осман просто не способен по своей доброй натуре. — Поверь, я понимаю, что ты чувствуешь. В моей стране с подобными мне за такое обходятся очень… сурово, и это одна из причин, почему я так рвусь отсюда, — Салим отпускает запястье Джейсона, только чтобы обнять ладонями его лицо, — но я не стану прятать голову в песок и лучше проживу недолгую, но счастливую жизнь, чем долгую, но полную горечи и сожалений. А я точно буду сожалеть всю жизнь, если сейчас не поцелую тебя… — Очень больно? — одними губами шепчет он, легонько касаясь большим пальцем гематомы на скуле. Если Джейсон позволит, Салим оставит на той хоть тысячу поцелуев в надежде забрать причиненную им боль или хоть немного ее облегчить. В знак раскаяния. И любви. — Не парься, после сегодняшнего охуенного приключения легче сказать, что у меня не болит, — Джейсон впервые не усмехается, а улыбается ему, мягко и доверительно, и одно это зрелище, на скромный взгляд Салима, стоит того, чтобы прорубить себе путь через ад, — такую мелочь я уже даже не чувствую… Салим воспринимает его ответ за согласие, соединяя их губы в почти невесомом поцелуе. Как бы давая Джейсону выбор: поддаться или отпрянуть, посчитав все ошибкой. Он соврет, если скажет, что последнее его не ранит, но он поддержит любой выбор Джейсона. К счастью, сталкиваться с разочарованием ему не приходится. Джейсон впивается в его губы в ответ с такой прытью, будто в его натянутой выдержке наконец отпустилась пружина. Салим даже теряется на секунду под таким напором, но быстро приходит в себя, стараясь отвечать с равной чужому энтузиазму отдачей. А после лишь тихо посмеивается, когда Джейсон на секунду отрывается от него, только чтобы облизнуться с видом объевшегося сметаной кота, вдохнуть воздуха и вновь примкнуть к его губам. Через пару минут где-то на задворках сознания все-таки возникает трезвая мысль, что если он сейчас не утихомирит этого напористого мальчишку, тот ведь чего доброго заставит взять его прямо на полу. А такое Салима совершенно не устраивает. Что он вполне ясно дает понять упрямо липнущему к нему Колчеку, когда поднимает того на руки. Где-то здесь он видел матрас — не кровать с накрахмаленными простынями, конечно, но уже лучше, чем грязный пол, да и руки следовало бы помыть…***
Джейсон вдруг смеется, когда покончивший со всеми приготовлениями Салим, сам уже полностью раздетый, склоняется над ним, опершись коленями по обе стороны от его бедер, чтобы избавить от ненужной сейчас экипировки. — Что такое? — Не могу поверить… — Колчек по-ребячески запрокидывает голову под каким-то немыслимым углом, пытаясь разглядеть так свою слетевшую на пол кепку, — эта малышка пережила ад, но сдалась под твоим напором. Это выглядит даже мило, в чем Салим ему, естественно, не признается, если не хочет, чтобы кое-кто нахохлился мокрым воробушком, вместо этого с улыбкой замечая: — Мне кажется, то же самое можно сказать и о тебе. — Да ну тебя! — Джейсон с улыбкой не сильно шлепает того там, куда смог в своем положении дотянуться, а именно по бедру, тут же тушуясь то ли от того, что собирается сказать дальше, то ли от вида, с каким Салим рассматривает его оголенный торс. Себя-то видел?! Чертов атлет. — И это… только будь поосторожнее, окей? Стыдно признать, но ты мой первый… — Это я уже понял, — улыбаются ему ласково, самостоятельно переворачивая на живот. Ладони Салима горячие и шершавые, от их властных прикосновений бока покрываются мурашками, а между ног сладко тянет, требуя к себе внимания. Джейсон без слов понимает, что от него требуется, когда его губ касаются два пальца, и охотно открывает рот. Салиму, пожалуй, лучше не знать, что он сделал бы это с тем же энтузиазмом, даже будь те до сих пор грязными. Слишком уж долго он этого ждал, чтобы отступить даже под страхом подхватить какую-нибудь гадость. Впрочем, иракец с этой своей сердобольностью — сказывается, видимо, опыт отца-одиночки — ни за что бы не позволил ему это сделать. От осознания этого в груди разливается приятное тепло, и Джейсон принимается покусывать и облизывать пальцы с таким увлечением, словно они целиком состоят из карамели. Чего он не ожидал, не без сожаления выпустив их изо рта минутой позже, так это вместе с проникновением в него первого пальца почувствовать плевок в районе ложбинки между ягодицами. Он даже оборачивается за плечо, вызывая у нисколько не выглядящего виновато Салима смешок своей возмущенной физиономией. — Эй, ты че там такое делаешь? — Это облегчит проникновение, — в подтверждение своих слов Салим добавляет второй палец, — видишь? Для Джейсона, в котором и одного-то никогда не было, потому что он никогда не решался настолько далеко зайти в попытках удовлетворить себя, этого уже много. Он шипит сквозь зубы, склоняя голову до тех пор, пока не касается лбом матраса, и пытается как-то отвлечься от странных, почти неприятных ощущений, но не стремится все сейчас же прекратить, потому что наконец-то научился доверять. Пускай и тому, кого должен был считать своим врагом. У судьбы отменное чувство юмора — Джоуи с его шутками про мамок и не снилось. Упокой, Господь, его душу… И о чем он, блядь, только думает?! Он, конечно, хотел отвлечься, но не настолько же! — М-м, ты… как-то слишком много… обо всем этом знаешь… А вообще, хорош же этот враг, если в конечном итоге ты радостно сигаешь к нему в постель. Охуенен, он бы даже сказал, если бы кое-какой неженка не имел привычки всякий раз кривить свое дурацкое красивое лицо от услышанных ругательств. — Я же говорил, что встречал подобных тебе парней. — О, и что, ты их вот так же… как ты там сказал? Избавлял от груза на сердце? — вместо ворчания Джейсону удается только стон, заставивший его щеки вспыхнуть с новой силой от непристойности звука. А что вы хотели? Не очень-то просто сохранять саркастичный тон с пальцами в заднице! Боже. Блядь. Это действительно происходит… Еще и с таким слишком хорошим для кого-то вроде него мужчиной, который ни при каких других обстоятельствах наверняка даже не взглянул бы на него. От одной этой мысли хотелось улыбаться во весь рот как последнему влюбленному дурачку. Правда, пока получается только кусать губы и ломить брови в удовольствии, когда Салим задевает что-то внутри. — Случалось пару раз… только не ревнуй, это было лет двадцать назад и несерьезно. — Двадцать лет назад мне было десять… В комнате на несколько секунд воцаряется гробовая тишина, которую никто из них не решается нарушить первым. Пока Джейсон не начинает откровенно гоготать в предплечье, вызывая у Салима невольную улыбку. Рядом с этим великовозрастным упрямцем вообще тяжело не улыбаться. — Давай… не будем об этом, — Салим аж останавливается на секунду, и Джейсон, хоть и не видит этого, готов поклясться, что слышит, как тот наконец-то смутился. — Я и без того чувствую, что согрешил на десять жизней вперед. Джейсон заходится новым приступом хохота, который почти сразу же обрывается гортанным стоном, стоит лишь уже четырем пальцам проникнуть в него под другим углом. Если бы Салим не держал его второй рукой чуть ниже шеи (а хотелось бы, чтобы наоборот выше, но сказать как-то неловко, даже несмотря на свое недвусмысленное положение) — точно бы свалился грудью на матрас из-за резко разъехавшихся коленей. — Вот уж не подумал бы, что ты так болтлив в постели, — прижавшись грудью к его спине, посмеивается ему в загривок Салим прежде, чем подцепить тот зубами под стон, полный одобрения. Интересно, если он сейчас сравнит Джейсона с котенком, которого мама-кошка таскает с собой за шкирку, то скинет его с матраса или сначала обматерит, а потом все равно скинет? Лучше проверять в менее… пикантный момент. — Я всегда болтаю, когда нервничаю, — полу-говорит, полу-стонет Джейсон, запрокидывая голову на его плечо, — должен был заметить. — Не волнуйся, عزيزي… И каким-то образом эти слова, что Салим буквально выдохнул ему на ухо, помогают. Джейсон действительно больше не волнуется. Ему становится просто не до волнений, когда одним слитным движением Салим оказывается в нем по самое основание. А вскоре начинает двигаться, и Джейсон уже попросту забывает, что вообще есть волнение и существует ли мир за пределами этой потонувшей в полумраке комнатушки. Так хорошо, как сейчас, не бывало даже в самом жестком наркотическом угаре. Особенно когда Салим оглаживает его бедра, бока, повышенное внимание уделяя ягодицам, черт, даже, кажется, шепча им гребаные комплименты. Что-то там про объем и мягкость, кажется. Башка вообще хреново варит, чтобы переводить что-то сложнее слов «красивый» и «сладкий», то и дело срывающихся с губ Салима, когда тот не занят тем, что расцеловывает его плечи и шею, но даже этих обрывков фраз достаточно, чтобы опять покраснеть по самые кончики ушей. И лучше бы ему показалось в плену эйфории, что где-то между его назвали котенком, иначе кое-кому придется несладко, когда все это закончится. Прикосновения Салима, вскоре убеждается Джейсон, вообще лучше любых наркотиков, хотя и не столь отличаются от них по концепции: и к тем, и другим быстро привыкаешь, без обоих жесткий отходняк и ломка. Но о последнем сейчас совершенно не хочется думать. В конце концов, Салим пока все еще с ним. Даже более того: Салим все еще в нем, и от этого совершенно сносит башню. К счастью, не в том же смысле, что и одиннадцатого сентября, а то вообще пиздец. Ощущается, впрочем, так же ярко, аж до выбитого из легких воздуха, но хорошо, приятно, правильно даже. И тактильный голод впервые за херову тучу лет больше не пытается содрать с него скальп. Боже, видел бы он из прошлого себя сейчас… То ли позавидовал бы, то ли пристрелил бы — хер его знает. Хотя скорее второе, потому что даже нынешний Джейсон едва верит в то, что творит, когда в какой-то момент нашаривает за спиной руку Салима и кладет ее себе на горло. Как оказалось, Салим теперь тоже умеет понимать его без слов, судя по тому, как он тут же смыкает пальцы, перекрывая Джейсону доступ к кислороду и начиная уже откровенно втрахивать его в матрас. С таким темпом надолго Джейсона не хватает за неимением опыта, и он сдается первым. — Ну что, полегчало? Больше не хочется вредничать? Каким-то невероятным образом этому ухмыляющемуся от уха до уха иракскому черту еще и хватает наглости и, что удивляет больше всего, сил ехидствовать. — Пошел ты знаешь куда? — бурчит Джейсон прямо в матрас, меньше всего сейчас беспокоясь о его чистоте. Особенно после того, как сам минутой ранее добавил к общей грязи пару нелицеприятных разводов на его поверхность. Салим, как и всегда, только смеется на его заведомо проигрышные попытки показать зубы. Сбитое дыхание придает его смеху приятной глубины, на что предательское тело Джейсона отзывается табуном мурашек. — Неправильный ответ, — хотевший уже было отрубиться и проспать до завтра Джейсон охает от неожиданности и излишней чувствительности тела после первого оргазма, когда его переворачивают на спину с такой непринужденностью, словно он весит не больше тряпичной куклы, — значит, будем пробовать снова… — Воспитатель из Вас так себе, мистер Повышенное Либидо, — фыркает Джейсон, от усталости еле ворочая языком и обманчиво неохотно приподнимая таз, чтобы Салиму было удобнее подложить ему под поясницу рюкзак и скомканную одежду. То, что он вымотался, не значит, что он не хочет повторения. Но только пусть теперь этот ненасытный засранец делает все сам. Он, так уж и быть, найдет в себе силы хотя бы ноги раздвинуть, но на этом его полномочия — все.***
Собственное семя жемчужной россыпью орошает Джейсону плоский живот и грудь, на которую Салим тут же валится сверху, ничуть не заботясь, что пачкается тоже, не удосуживаясь даже выйти из него. Но не то чтобы последнее Колчека хоть сколько-то волнует. Признаться, это как-то даже приятно — чувствовать кого-то настолько близко, тяжело дышать в унисон, нежась в объятия друг друга. Как он только жил без такого все эти годы? Похоже, эта мысль отражается на его лице, потому что Салим улыбается ласково, касаясь ладонью его щеки, а Джейсон не видит поводов не прильнуть с ответной улыбкой к прикосновению. — Весь день хотел снова увидеть это выражение на твоем лице… — Так вот чем я обязан тому, что кое-кто чуть не задушил меня? — у Джейсона даже нет сил возмутиться или хотя бы открыть глаза, — Выражением лица? — Прости меня… Джейсон все-таки опускает взгляд и привычно отмахивается. Давно уже простил. Сложно держать обиду, когда глубокие-преглубокие глаза этого невозможного мужчины смотрят на тебя с такой искренней виной. Тем более, когда ты все еще чувствуешь его всем своим нутром. С другой стороны, ничего этого могло и не случиться, если б кое-кто не переусердствовал. А на такой вариант Джейсон не согласен категорически. — Спасательная группа прибудет через, — подняв руку, чтобы посмотреть на часы, Джейсон снова опускает ее на спину Салиму в подобии объятий, — три с половиной часа. На это Салим только утыкается носом ему в грудь с видом настолько беспечным, насколько это вообще возможно изобразить. А это точно он несколько часов назад так рвался к сыну, что чуть собственноручно не устроил геноцид целой инопланетной цивилизации кровососов своей палкой? — Угу… — Это сраная вертушка, Салим, она может заметить тебя с воздуха, даже если вы оба будете в нескольких километрах отсюда. — Угу… — Хрен с тобой, можем еще немного поваляться. Но если вдруг тебя схватят за жопу мои «дружки» из ЦКВС, я не виноват. — Угу… — Если что, я предупреждал. — Угу… Джейсон уже было собрался возмутиться, что не он один здесь «великовозрастный упрямец», как Салим его однажды назвал, но уже заготовленное возмущение застревает в глотке, стоит ему почувствовать той прикосновение сухих губ. Внутренняя борьба длится до смешного недолго, и, плюнув на все, Джейсон запрокидывает голову, открывая Салиму больше места, чем тот охотно пользуется, принявшись зацеловывать следы подушечек собственных пальцев. «Вот бы сразу так», — все-таки не может удержаться от мысленного ворчания Джейсон из своей природной вредности, хотя его улыбка все, конечно же, портит, — «а не с трубой своей бросался…» Впрочем, кого он тут пытается наебать? Джейсон не захотел бы этого как-то иначе.
