Живая

Когда Дана открывает глаза, уже вечер. Следующего дня, получается? Через окно льется рыжий, красит всю комнату в сюр. Так вот, что происходит после смерти. Чудесный вечер. Это надолго? Надо встать. Звенящее равнодушие и капля любопытства. Она пробует сесть на кровати. Под дых бьет реальностью происходящего, и когда дымка из головы выдувается враз, всё существо Даны заполняет паника — она не умерла. Она не смогла умереть. Грязные доски пола ее комнаты, ноющие колени и спина, что-то холодное и нехорошее скручивается в животе, тянет вниз. Не выходит встать с первой попытки. «Нет-нет-нет» — думает она. «Это невозможно» — думает она. «Я должна была…» — не заканчивает мысль она. Ноги несут к окну, оно единственное кажется реальным, оно единственное может убедить в нереальности, но после нескольких шагов колени почти подламываются, и Дана тяжело хватается за подоконник, удерживает себя. На свалке, рядом с которой теперь находится их убогое жилище, никто не ходит и не гуляет. Пусто, только громкие вороны и жирные крысы, от одного воспоминания о которых становится противно. В черепушке до абсурда нормальные мысли — нельзя падать, придется опять стирать свитер. Придется ходить пол дня в футболке и мерзнуть, потому что другого свитера у Даны нет. В черепушке до абсурда привычные мысли — болит горло, болит голова, болит все тело, все её тело, и, блять, оно живо. Пока болит, оно живо. И она — живая. Выжившая. Клубок нервов с некрасивым именем, ноющая боль, непонимание. Всё пошло не так. Всё опять пошло не так. Живот вдруг скручивает так сильно, что она тонко скулит и гнется, ломается, прижимая колову к коленям, балансируя на носочках. Пережидает острую боль. Во рту сухо. Покоцаный телефон радостно звенит уведомлением с кровати, и вдруг всё наваливается, будто этого только и ждало. Цес, которой Дана написала тупое сообщение со словами «прощай» и «прости». Мать, которая спит на кухне пьяная и даже не знает, что за катастрофу сейчас переживает ее дочь. Комната, комната, комната рвано танцует вокруг, припадочно дергается уродливыми плакатами, мусором с улицы, попыткой обжиться в своей норе, в своей новой норе. Они переезжают почти что каждую неделю в истеричной попытке матери сбежать от бандюг, от которых она набрала кредитов, и весь мусор является только попыткой почувствовать себя дома в какой-то очередной норе. Впрочем, тут хотя бы повезло свою комнату получить. Она собирается пару секунд с силами, потом резко встает, так, что темнеет в глазах, и, не обращая на это внимание шагает до кровати. Она знает свою нору, свою два-шага-от-окна-до-кровати нору и давать слабину — пережидать темноту — она не может. Голос внутри язвит, мол, конечно, ты ничего не пережидаешь, ты, как дура, напиваешься снотворного, которое украла у бабушки, и ждешь смерти. И он не затыкается, он продолжает, мол, конечно, у тебя и это не получилось. Даже сдохнуть не получилось. Какая же ты жалкая, Даночка. Они с Цес недавно гуляли на той самой заброшке. Той самой, которая была найдена вместе, а поэтому и является особенной. Той самой, которая почти что дом, почти что уютная с матрасами, затащенными всеми правдами и неправдами на второй этаж, самый сухой, почти что уютная с легким эхо и чудесным (голым) полем вокруг. Цес обещала, что если Дана продержится, — немного продержится, до восемнадцати только, и сможешь законно свалить, совсем немного, Даночка, потерпи совсем немного, — то Цес сможет ее забрать с собой. При мысли о том, что можно колесить с Цес в её ярком фургоне по стране, каждый вечер смотреть на светлячков, танцующих поодаль от огня, слушать песни Цес под гитару и смотреть, как она готовит, становится… тепло. И появляется чувство, будто и вправду может быть лучше. Появляется чувство, будто «лучше» существует. Дана согласилась потерпеть, а, вернувшись домой, через несколько дней была избита новым хахалем матери и вытащила из тумбочки отложенное «на потом» снотворное. Дана заботилась о себе из будущего, Дана клала себе из будущего снотворное в верхний ящик тумбы, Дана знала, что она из будущего будет благодарна. Так и случилось, но теперь Дана из будущего-настоящего чувствовала вину. Стыд. Злость. Растерянность. Сейчас Дана чувствовала всё, но ей одновременно было и так пусто, так безумно-безумно пусто.

28 пропущенных от: цесарочка последний: сегодня, 18:23

цесарочка, 23:11 ДАНА ТЫ СДУРЕЛА? ГДЕ ТЫ? ГДЕ ТЫ??? Я СЕЙЧАС СОРВУСЬ К ТЕБЕ НЕ СМЕЙ НИЧЕГО С СОБОЙ ДЕЛАТЬ цесарочка, 23:37 Где ты? Вы опять переехали? Где ты, дана? цесарочка, 23:58 Не смей творить хрени, дан У нас еще счастье в планах От этой резкой смены: страх-отчаяние, страх-просьба, в горле танцует ком и хочется плакать, а еще не читать дальше. Допотопный смартфон вдруг начинает вибрировать, и, практически на автомате, Дана смахивает зеленую трубку. — Ты ответила, — голос Цес, голос её дорогой Цес, которая как старшая сестра, как ближайшая подруга, голос Цес звенит от напряжения. Она требует, — скинь геометку. Я приеду. И Дана такая тупая, что у нее даже умереть не вышло, неужели она может сейчас спорить, тем более — спорить с Цес? Она кидает геометку. Есть что-то невероятно смешное в том, как Дана открывает ей дверь и ведет в комнату, как они обе не произносят и слова и не здороваются, как они обе игнорируют пьяную и жалкую мать, спящую за кухонным столом. Едва дверь закрывается и надо повернуться (она чувствует лопатками взгляд, она чувствует, и он жжется), возвращается это состояние немоты. Но потом Цес начинает плакать. И это очень эгоистично и немного нечестно, что умереть пыталась Дана, а плачет Цес, и что волнуется Цес, а Дана просто попрощалась и ждала смерти. Это так эгоистично со стороны Цес, плакать сейчас в чужой норе и дрожать своими угловатыми плечами, и стучать сердцем на всю комнату, её большим-большим добрым сердцем, которое, наверное, давит на ребра. Дана находит силы двинуться с места и тут же практически падает в грубые объятия. Как она будет жить дальше? Вот у тебя не получилось умереть. Вот твоя близкая-близкая-самая-лучшая подруга, плачет, ей не все равно. Вот её громкое-громкое сердце, ты его слышишь, оно почти у самого уха. А ты… А ты ничего не чувствуешь. Как она будет жить после этого дальше? Когда Дана отдаляется от этих неловких объятий, Цес выглядит так, будто хочет на нее накричать, наорать, обматерить. Но Цес не ругается. Цес вообще очень хорошая. Даже если, возможно, хочет дать Дане пощечину. Дана заслужила. А Цес… — Прости, что я не смогла тебе помочь. Цес все время такая сильная, все время вся для Даны, и сейчас она выпускает ее из объятий и извиняется. Она, блять, извиняется, и у нее дрожат теперь еще и губы, которые она сжимает, будто боится произнести еще хоть слово, будто она и вправду виновата. И это тоже почему-то очень больно. Болит, значит, она жива. И ей придется жить дальше, потому что еще раз вогнать в подобное состояние Цес было бы безумно эгоистичным. Да и остается надежда на «лучше», до которого совсем немного. На плечи давит серый потолок, и весь мир смеется над маленькой глупой Даной, которой надо жить дальше.