fixed

Симон сидел в комнате, скучающе изучая глазами совершенно обычное окно и такой же непримечательный пейзаж за ним, ожидая, когда картинка, укрытая сумраком, оживёт и хоть как-то изменится. Но этого не происходило. Он ждал, когда дверь или окно откроется, но они стояли на месте. В помещении — тишина, на улице — тишина, в голове, как ни странно, тоже — тихо. Лишь вопрос «Что я тут делаю?» иногда проскальзывал в сознании, нарушая покой, но и тот оставался проигнорированным. Здесь он уже почти час, отчаянный, одинокий… слишком сильно любящий. Ему хотелось в этом томительном ожидании, смысл которого понять было невозможно, кого-нибудь обвинить — он уже столько времени тут торчит и, кажется, зря! — но получалось винить только себя: задумал же это он сам. Так глупо надеяться, так быстро упасть, так сильно влюбиться… Когда дело касалось Вильгельма, чувствительность зашкаливала, не давая покоя. Он ждал времени встречи, которая не была оговорена. Медленно пододвинувшись к столу, он едва усмехнулся, подумав о том, что ждёт человека, который в это самое время планировал быть в другом месте: Вильгельм предупредил, что братство устраивает небольшую приватную вечеринку этой ночью — чуть менее часа назад они должны были собраться, если быть точным. А Симон вдруг тут, в комнате Вильгельма. Один. Из-за чего-то решил, что из вписки с третьекурсниками и скучного нахождения в своей комнате Вильгельм выберет Симона, хоть и перед выбором его никто не ставил. Понадобилось десять минут разглядывания одиноко стоящей лягушки в снежном шаре, чтобы понять всю абсурдность и бесполезность задуманного. Он мысленно ударил себя по лбу и обругал за бессознательность. Тяжёлых вздох. Озадаченный взгляд. Руки сами потянулись к изучаемому предмету — что-то внутри Симона знало, что так надо сделать — и под шаром была найдена повёрнутая лицевой стороной вниз, маленькая фотография, видимо, намеренно скрытая от чужих глаз. — Что это? Симон улыбнулся. Он, волнительно и нежно держа найденный снимок в руке, поставил шар на место и, спешно скинув с себя обувь, улёгся на кровать, вдруг почувствовав себя безумно счастливым. Это была их фотография. Симон не знал, когда Вилле успел её распечатать или как долго она у него хранится, сам неожиданный факт её существования вдруг заставил сердце трепетать. Он и не думал уходить и возвращаться домой: на ночь он может со спокойной душой остаться здесь, ибо с мамой было оговорено то, что он остаётся на ночёвке, а Вильгельм, как рассчитал Симон, раньше утра вернуться не должен — возможно, тот даже не узнает, что он, как самый нелогичный из импульсивных парней, проведёт ночь в школе, в которой ночевать не должен. Оставалось только перевернуться набок, устроиться поудобней, прикусить в нетерпении нижнюю губу, прижать руку с едва ощутимой, маленькой фотографией, способной разжечь молодое сердце, и закрыть глаза в ожидании сна. Понять то, что он заснул, удалось лишь глубокой ночью, когда неизвестной природы шорох заставил его разум на пару секунд вырваться из пелены грёз. Но сил на то, чтобы открыть глаза и узнать, что же его потревожило, у Симона не было, так же как и на то, чтобы вообще задуматься о том, что происходит вокруг его безмятежно дремлющего тела. Он только слегка нахмурился и перевернулся. Позже, интуитивно найдя максимально удобное положение, вновь погрузился в сон, расплывшись уже в удовлетворённой улыбке. И больше никакое движение слышно ему не было. Но это не значит, что его не было.

***

Ранним утром слышна особая тишина, которую не встретишь в другое время суток: потихоньку просыпалась жизнь, будто после перерождения; волшебное восстановление после апокалипсиса ночи — в воздухе висит неспешное ожидание нового дня, чистый лист для новых красок. Первое, что Симон увидел, когда проснулся, — лучи солнца, так свободно и ровно проскальзывающие через окно; первое, что Симон почувствовал, когда проснулся — едва ощутимое, невесомое касание чужой руки его плеча и спины. Он затаил дыхание. Он был не один. Сзади лежал, прижимаясь, Вильгельм — в том, кто это, сомневаться не пришлось, так как Симон уже просыпался с Вилле в одной кровати, и это ощущение он никогда ни с чем не перепутает. Симон старался часто не дышать и желательно вообще не улыбаться, так как любое движение будет замечено, любой шорох будет свидетелем красного от неловкости лица, ведь он взял и ворвался в чужую комнату посреди ночи… Боже, как же было стыдно. Но они были вместе достаточно, чтобы знать абсолютно всё друг о друге. Лёгкий поцелуй в плечо — знак, что Вильгельм знает, что Симон уже не спит, но тот настойчиво делал вид, что этого не заметил. Вдруг в этот раз прокатит. Не прокатило. Руки мягко обвили торс, притягивая к себе ещё ближе, а подбородок упёрся в шею, пока тёплое дыхание приятно щекотало кожу. Ещё пару поцелуев у уха, и улыбку уже было не сдержать. Вот и спалился. Его сразу же развернули на сто восемьдесят градусов и без спросу поцеловали, будоража всевозможные бабочки в животе. Это чувство возвращало к жизни. Казалось, что это и есть вся жизнь. Вильгельм улыбнулся и чуть отстранился, чтобы видеть своего кудрявого мальчика во всей красе. — Доброе утро, — прошептал он. Глаза его сияли так искренне, так ласково и нежно, что вмиг Симон почувствовал себя самым счастливым человеком на свете: ему хотелось остановить этот момент и запечатлеть навсегда, чтобы эмоции эти остались на всю оставшуюся жизнь и сопровождали его всегда, даря свет и надежду на то, что тот самый свет больше никогда не угаснет. Симон не знал, как сдержать широкую улыбку по уши влюблённого себя. Он, не то озорно, не то застенчиво ответил: — Доброе утро. — Потом незамедлительно добавил: — Как ты себя чувствуешь? — Прекрасно, — это было чистейшей правдой. — Приходить к себе в комнату и увидеть там своего парня, мило спящего у тебя на кровати… прекрасно. От досады своего положения Симон зажмурился и прикусил губу. Ему действительно было неловко. Но перестать улыбаться он не мог: честно говоря, ему самому невообразимо тепло и уютно просыпаться в одной кровати с Вильгельмом. Наверное, он бы не отказался так просыпаться всегда. Оба бы не отказались. — А как ты? — Тоже неплохо, — протянул Симон. — Только у тебя, как всегда после алкоголя, ужасный запах изо рта. Да, он был романтиком. — Запах изо рта? Серьёзно? — Да. Просто невыносимый. Вильгельм поднёс руку к своим губам и дыхнул, позже понюхав: алкоголь и соответствующий запах похмелья, который в самом деле был неприятен. Но обоих это не сильно волновало, только немного забавляло. Играючи усмехнувшись, Вильгельм начал активно дышать на своего парня ему назло, пока Симон пытался всеми возможными способами отвернуться, руками отталкивая Вильгельма — делал он это, определённо, вполсилы, так как очень легко, буквально в пару движений его заключили в плен, расставив руки по обеим сторонам от головы. Смех заполнил комнату. Секундная остановка. Буквально на пару мгновений оба замерли, поймав зрительный контакт. Медленное приближение — и вновь нежный поцелуй жаждущих друг друга сердец. От вьющихся волос до рёбер, тонкие пальцы оставляли после себя табун мурашек, будоражащих всё тело. Достаточно аккуратно потянуть на себя резинку боксеров Симона, чтобы он, такой податливый и чувствительный, приподнялся, пахом ещё ближе прижимаясь к парню напротив. Симон чуть не застонал от сего жеста. — Вилле, — сбитый шёпот, одурманенный разум, — какой же ты всё-таки идиот. Вильгельм, удивленно подняв брови вверх, шутливо ответил: — Симон, как можно было сделать столько ошибок во фразе «Я тебя люблю»? Тот, немного растерянно забегав глазами, прикусил губу. Повержен. Обезоружен. Полностью доволен. Аккуратно, взглядом спрашивая разрешение, он поправил чёлку Вильгельма. Симон провёл подушечками пальцев по очертанию его лица, приложил ладонь к щеке — Вильгельм, прикрыв от наслаждения глаза, инстинктивно потёрся о неё, потёрся такой домашний, родной, любимый, любящий… Они никогда говорили этого вслух, лишь распознавали в глазах, словах и движениях. Они знали. Оба. Они были уверены в своих чувствах, чувствах друг друга. Но в стенах Хилерска они были словно в клетке: это было их минное поле, которое затормаживало шаг, сковывало возможности, ограничивало желания. Минуты, проведённые вместе, так тщательно высчитанные, позволяют почувствовать себя живым. Но то лишь минуты. Симон, казалось, мог смотреть в эти карие глаза вечно. Он неосознанно, едва внятно пробурчал: — Я так хочу проводить с тобой больше времени… И Вильгельм наконец понял. Понял, что ему не нужны ни сходки с братством, ни неловкие разговоры с Августом, ни шумные вечеринки, от которых, как он думал, отказаться он права не имел. Ему нужен лишь его латиноамериканский мальчик, такой солнечный, тёплый и любимый. Едва он открыл рот, чтобы что-то сказать, но послышались стук в дверь и голос Александра, который в этой части общежития по утрам (и не только) заменял будильник. Время — семь часов тридцать минут. Симон бессовестно захихикал, наблюдая за своим парнем, который мысленно проклинал всех и всё. Вильгельм повернул голову к двери. Момент был упущен. Пришлось громко сказать в ответ, чтобы вдруг никто не забеспокоился и не вошёл в комнату: — Спасибо, Александр! — Спасибо, Александр, — негромко пародировал Симон, всё ещё продолжая хохотать. Вскоре он был заткнут очередным поцелуем.

***

Симон успел миллион раз поругать себя то, что он хорошо учится и делает абсолютно всё, что задают на дом, ибо объём заданий был просто невозможным — приходится делать всё в срок. Ещё хочется добраться до компьютера или приставки, позвонить Аюбу и отвлечься от всего с помощью любой затягивающей игры, любой стрелялки или войнушки. Сил хватило лишь на лежание на кровати звёздочкой. На улице темно. Ночь. Где-то видны жёлтые пятна фонарей. Не хотелось спать, но хотелось отдохнуть — состояние было противоречивое и странное. Ещё хотелось Вильгельму написать, но Симон знал, что у третьекурсников намечается туса века, повод которой простым смертным не известен, так что Вильгельм, даже являясь первокурсником, там будет. Чёртов Август, который везде его с собой тащит. Стук в окно. Симон привстал и прислушался, подумав, что ему лишь чудится, что кто-то хочет войти в его дом. Вновь стук. Человека с улицы впустили в комнату. Остался лишь вопрос: почему этот человек с улицы вообще через улицу пришёл сюда? — Вилле?! Что ты здесь делаешь? В это верилось с трудом, но он действительно сейчас стоял посреди комнаты, грациозно снимая с себя шарф и пальто. Такой довольный и загадочный. Эффект неожиданности — есть. — Сегодня я намерен услышать фразу «Я тебя люблю» напрямую. Что он тут делает? Он пришёл исправлять свои ошибки. — Что? — спросил Симон, в самом деле не расслышав то, что не очень понятно произнёс Вильгельм ранее. — Я говорю, что мы давно хотели фильм вместе посмотреть, а всё не удавалось, и я подумал… — он запнулся, увидев, что его парень стоял с выпученными глазами и не шевелился, смотря одновременно куда-то в даль и в целое никуда. — Симон?.. Всё хорошо? — Д-да, я просто, — чуть нахмурится, всё ещё не придя в себя, — не ожидал. На его языке это примерно означало «я совершенно выбит из колеи, но делай мне такие сюрпризы почаще, ибо я тебя так сильно люблю, ты даже не представляешь». Симон вдруг почувствовал себя таким… особенным. — Я принёс попкорн, — Вильгельм поднял руку с большой пачкой только что купленного готового лакомства. — Предлагаю тебе подготовить сам фильм, а займусь местом, где мы будем лежать. Раскладывать подушки у Вильгельма получалось явно лучше, чем рыться у Симона в компьютере. А тот тем временем перебирал варианты жанров: — Комедия? Ужастик? — Хочешь повторить вечер фильма ужаса? — игривая улыбка. Обоим вспомнился их первый поцелуй… Могли ли они в тот момент представить, что будут вместе вот так вот проводить вечера, безнадёжно влюблённые и безумно счастливые? — Всё что угодно, на твой вкус. Устроившись поудобнее, они включили наконец фильм, предварительно выключив свет. Пока кино загружалось, Симон повернулся к Вильгельму, завороженно на него глядя и всё ещё не веря, что он действительно к нему тайно приехал ночью. — Вилле, — тихо позвал он, — я люблю тебя. — Я тоже тебя люблю, Симон. И всё теперь как будто… правильно.