Выбор

— ТЫ УБИЛ НАС! — Кричала чья то тень, разрывая от напряжения глотку. Сухой ветер гонял по переулку не убранный после главного весеннего праздника мусор. В городе стояла рассветная тишина, пронизанная усталостью и недосыпом; первые пробудившиеся птицы щебетали где то вдали. А единственные не дремлющие люди в лице караульных, держащих пост перед воротами, старались игнорировать ставшую недавно привычной — ругань, доносящуюся со стороны таверны. Правда, имеющую в этот раз какой-то, более серьезный окрас… — ЭТО ТЫ УБИЛ НАС И СРАЗУ ПОХОРОНИЛ, СПЛЯСАВ НА МОГИЛКЕ, — не унимался юноша, с синими, как море перед штормом, волосами. Вблизи не было никого, способного попасться на глаза и оборвать развернувшуюся на входе в «долю ангелов» драму. Это развязывало руки обоим, а губам позволяло выпускать фразы довольно высокого уровня секретности. — И ТЫ ПРОДОЛЖАЕШЬ ЭТО ДЕЛАТЬ, СОВСЕМ НЕ ДУМАЯ О МОИХ ЧУВСТВАХ, — кричит Кейа, полностью отдаваясь желаниям опьяненного сознания — выдать все мысли до последней. — А с чего ты вообще взял, что меня волнуют твои чувства?! И прекрати уже говорить о себе как «о нас»! — повысив голос, не заостряя внимания на чужой истерике, Дилюк, как ни в чем не бывало собирает мусор вокруг своего места работы. Понимание, что еще одни брошенные в порыве ненависти лезвия безразличия, достигли самого сердца — выбило из легких Кейи весь воздух и заставило пошатнуться уже до этого, теряющие координацию ноги. И хоть трезвый Альберих без того прекрасно знал, что Дилюк думает именно в таком ключе, не воспринимая всерьез существование Кейи — пьяный Кейа каждый раз отказывался в это верить и после пятого бокала вина забывал о том насколько сильно они отдалились. После шестого же, он задумывался о респектабельности идеи — начать флиртовать. А на первом глотке седьмого бокала, раздумья откидывались в топку и озвучивался первый комплимент огненным волосам, не без иронии поднимающим температуру тела в любой подходящий момент времени. Через восемь бокалов и столько же попыток достучаться через восхищение навыками боя, да получить хотя бы суровый взгляд в ответ, ему со спины прилетало едкое: «может заткнешься наконец?». «Или что? Иначе что Вы мне сделаете?» — с хитрой ухмылкой и размазанным взглядом, падало с ледяных губ, с обязательным переходом на «Вы». И архонт его знает — по каким конкретно причинам Кейа использовал деловое обращение в каждой такой ситуации. «Иначе придется заткнуть тебя самому» — имея в виду выкидывание за порог здания, транслировал Рагнвиндр. Капитан кавалерии моргал в притворном недоумении и немного помотав в голове глупые мысли, снова не находил причин послушаться старого друга. «Мастер Дилюк, Вы же знаете что я не смогу отказаться от такого заманчивого предложения! Зачем вы соблазняете меня, прикидываясь невинной овечкой? Уж не хотите ли Вы…» — звучало по знакомому шаблону. «Выметайся» — не давая договорить, с фирменным каменным лицом, Дилюк поднимал голову и ставил на стол бутылку вина, секунду назад разливающегося по стаканам. Кейа ликовал, впервые за неделю получая прямой зрительный контакт, вызывающий эйфорию и кратковременное желание жить. Всё как обычно. Один похожий момент за другим; от слова к слову; общее помещение да воздух вокруг; упоминание в разговоре как «этот»; колющий взгляд, и… конец. Кейа снова плавился и размазывался по полу от переизбытка всего. Настолько уж дурная и вредная эта привычка, зависеть от одного человека — мимолетной вспышки в твоей темной нынешней жизни. Даже если этот человек, будет ненавидеть тебя до конца своих дней и избегать любой твой отблеск. Это сводит с ума и обжигает со всех сторон, как ни крути. Одно и то же. Каждый. Гребанный. Раз. Ведь Кейа — в своем повседневном рутинном быте, за стенами этой уютной и расслабляющей своей атмосферой и выпивкой — таверны, постоянно является слепой зоной названного брата, недостойным получить даже каплю внимания. Как и сейчас. Хоть Дилюк и смотрит на него открыто, полностью развернувшись лицом и корпусом, физически отдавая ему всё свое внимание — Кейа не может сказать с должной уверенностью, что сейчас отношение брата к нему хоть сколько-то отличается от того, как Рангвиндр каждый вечер пятницы выкидывает с таверны пьяницу Нимрода. Внимание Дилюка к нему, сейчас — является вполне себе заурядным и уж точно не затрагивает ни одну сторону скрытой за семью печатями души. Кейа уверен в этом на тысячу процентов, что только накаляет ситуацию. — А ведь когда-то… — затихает дрогнувший голос, — ты первый стер грань между «Я» и «Мы»… — веки жжет от требующего выход, но вовремя замороженного гидро, а паника усугубляется тесной и грубой тканью. Но желание стянуть с глаза повязку и оголить оставшиеся секреты, рассеивается под чужим бесчувственным взглядом. — Это «когда-то», было настолько давно, что уже не имеет никакого значения. Кейа! — словно намеренно отделяя паузой его имя, без тени сомнения в голосе, наносит очередной удар. Альберих — впервые слышит такой жестокий и извращенный способ обратится к нему по имени. Впервые слышит между звуками и вздохами столько усталости, раздражения и неприязни. Впервые — Кейи хочется кричать что есть мочи, да так, чтобы разбудить весь город; заморозить на выдохе весь регион; взлететь на поднявшейся бури к небесам и кровожадно убить всех богов Селестии, допустивших его фундаментально порочное существование. «… это было настолько давно, что уже не имеет никакого значения…» Не имеет никакого значения. Как же так? Почему Дилюк озвучивает такие глупые выводы? И почему такие выводы вообще существуют в его голове? Кейа не понимает — до сих пор, и не поймет никогда, сколько бы не выпивал алкоголя, сколько бы не брал смертельно опасных, как на прошлом месяце заданий. И сколько бы не повторял фатально ошибочных попыток развязать давно воспаленный диалог. Дилюк пресекает любые попытки обговорить больную тему, на корню обрубая ростки надежды на доверие между ними. И Кейи страшно признаться самому себе. Но он понимает Дилюка. Ведь совсем недавно он точно также избегал всякого упоминания их главного конфликта в прошлом, боясь непредсказуемости своей и чужой реакции, и параллельно отрицая случившееся до такой степени, что оно начинало казаться бредовым сном. Однако случилось неизбежное — мосты сгорели, силы иссякли, камни сточились о водные потоки, небо обрушилось на землю, и… — Прошло всего пять лет. Это не так уж и много, к твоему сведению, — всё на что хватает синеволосого, перед тем как ослабнуть до основания и упасть на старый стул возле вывески меню, схватившись только затянувшегося пореза, ноющего под ребром. «А может быть, Дилюк прав?» — проносится в голове пулей. Возможно, прошло и вправду достаточно времени, чтобы полностью отпустить былые отношения и травмы? Излечиться от боли? Может, это просто особенность его уничтоженной расы — расплачиваться за свои ошибки весь миг существования и задыхаться под тяжестью вины? Может, как раз это и есть та причина по которой они все вымерли? За все это время, Кейа ни разу не заметил в Дилюке и намека на желание возобновить связь или хотя бы отпустить обиды да заключить ничего не обязывающее перемирие. Все это время Дилюк, после возвращения в город, являлся перед Кейей подобно смерти в ночи — расхаживая с аурой убийцы, готовящейся к своим греховным деяниям, потому, в целях конспирации, не обращающей внимания на свою будущую жертву. Либо в виде того же маньяка — раздраженного, готового убить своего предателя в любую секунду времени и сдерживающего свое зудящее желание на одном лишь отвращение, пересиливающем потребность. И, честно — Кейа не мог дождаться от Дилюка решительно агрессивных действий, будь то нож в сердце, отрава в вине или руки сдавленные на шеи. Так — всё сразу встало бы на места и стало проще. Да, так было бы намного-намного проще. А Дилюк никак не реагирует на прошлую реплику и продолжает уборку, будто Кейи здесь нет и никогда не существовало. Будто это не он выпил за ночь четверть всех этих бутылок, будто не он вырезал сову и павлина на спинке одного из стульев. И будто не он прожил с Дилюком половину жизни, оставив на нем метку более глубокую, чем все выцарапанные символы на стульях таверны вместе взятые. Вероятно, Дилюк в свою очередь, вырезал на душе Кейи свои инициалы с такой силой, что пронзил её насквозь… — Целых ПЯТЬ ГРЕБАННЫХ ЛЕТ ты не даешь мне шанса нормально объясниться!!! — вскипает Кейя с новой силой и ударяет по столу кулаком. Ответной реакции он уже не ожидает, но она все же следует, перед тем, как еще одни объедки летят в мусорку. — А зачем? — удивленно вскидывает голову Дилюк, смотря сверху вниз. — Будто твое объяснение отменит факт предательства, — звучит немного вопрошающе, но все так же надменно. «И будто ты пытался!» – остается не озвученным. Кейа в замешательстве смотрит молча, снова попав под губительное влияние встречного взгляда. Рана ноет сильнее, и какая из них конкретно — не совсем понятно. — Я не отрицаю предательства, Люк, — с силой вытягивает из себя он, пока Рагнвиндр еще не закрыл за собой дверь. — Я полностью раскаиваюсь и признаю свою вину в этом. Но и ты меня попробуй понять хоть немного — я был совсем ребенком когда на меня взвалили эту ношу… — Но ты не был им, когда открывал мне свой большой секрет, в самый неподходящий для этого момент, — говорит он, и, как Кейа и предполагал — рыжая макушка сразу исчезает за дверью, словно в попытке избежать продолжение разговора. Кейа не верит в услышанное и ужасается такой несусветной чуши. — Подожди! Ты серьезно игнорируешь меня лишь по этой причине все пять лет?! — нагоняет Дилюка он, в бешенстве хлопая входной дверью. Дилюк снова смотрит на Кейю не скрывая своего посредственного снисходительного отношения. Но что-то необычное проскальзывает в его мимике, к сожалению Кейи — настолько быстро, что он даже не успевает понять: реальность это или очередные шутки его расслабленного под алкоголем мозга. — Если ты не замечаешь других проблем и своих многочисленных проебов, — укоризненно и ядовито вещает Люк, расставляя на полках бокалы и кружки, — считая, что я не хочу с тобой иметь ничего общего только по этой причине, то ты действительно достоин всего что получил! — бросает он, наконец открывая хоть и такую маленькую, но все же — завесу тайны. Альберих, ощущая новый прилив адреналина от новой информации, больше не замечает своего опьянения. Вместе со скованностью и страхом — оно отходит на второй план, давая место безрассудной истерии. — Да какие, к черту, еще проебы у меня были?! Хм, может тот, что я родился не с благословения архонтов, а под их проклятием? В отличие от тебя — великолепного обладателя глаза бога с десяти лет и непревзойденного «воина» с четырнадцати, тем не менее, не сумевшего спасти даже своего неудачника папашу?! Хозяин таверны пересчитывает выручку за праздничные выходные и отвлекается, чтобы выкинуть в сторону от себя насмешливую улыбку вызванную словами Альбериха. Тот, замечая такой противоестественный Дилюку жест, по началу ошибочно принимает его за положительный. Но почти сразу же синий затылок стягивается мурашками от накатившего ужаса. Дилюк пугающе медленно поднимает голову, что начинает казаться — сейчас она сделает полный оборот вокруг шеи, как делают совы перед нападением. Но сохраняя кончики губ приподнятыми, голова замирает, и он устремляет свой распахнутый взор на Альбериха — парализованного от страха при виде этих глаз, излучающих безумие. И это второй раз в жизни, когда Кейе совсем не хочется держать с Дилюком зрительный контакт. Секунды тянутся вечность, в ожидании расправы. Последние выплюнутые на эмоциях слова — эхом ползут вокруг головы, приклеиваясь терновым венком. Кажется, что уголки губ Рагнвиндра растягиваются все шире, а глаза становятся всё ярче и вспыхивают пламенем в сумраке таверны. Кейа хочет сгореть в них дотла, искупив все грехи своего народа. — Надо было действовать быстрее в ту ночь, и замахнуться мечом до появления твоего льда, — произносит Дилюк, будто чужим голосом. Кейа услышав ключевые слова, в мгновение понимает, что он слишком устал и готов сдаться — полностью. — Так же быстро, как перед драконом убившем отца? Резкое тепло волной врезается в кожу. Огненный луч озаряет помещение и расщепляет пространство перед барной стойкой, немного задевая ее саму. Дилюк со зверинной быстротой перепрыгивает возвышение и набрасывается на Кейю с клинком, препрятанным под столом для экстренных случаев. Лед успевает появится в последний момент, остановив рассечение на пополам. Кейа вытягивает свой меч и взмахивает им вслед за Люком. Оружия сходятся с гремящим скрежетом и соскальзывают, заставляя своих обладателей попятится в стороны. Их походка вокруг центра комнаты напоминает бой двух грациозных кошек, выжидающих подходящий момент для выпускания когтей и вгрызания в глотки друг друга. Этот момент наступает быстрее, чем Кейа рассчитывал и потому ему приходится создать в два раза больше льда, чтобы отбить заряженные атаки. После первой схватки, дистанцируясь достаточно далеко от Рагнвиндра, Кейа расстегивает сковывающую движения жилетку и разминает правое запястье. — Теперь это уже не так легко делать, когда соперник стал тебе по уровню, не правда ли? — дразнится Кейа, умалчивая об уровне сил — моральных. Вместо ответа, Дилюк предпочитает сделать рывок, с замахом по чужой шее, но его закономерно перехватывают и отводят от себя. — Как думаешь, отец гордился бы тобой прямо сейчас? — продолжает укалывать Альберих, не скупясь на сопутствующую ухмылку. — Заткнись и не смей больше упоминать моего отца! — следующий ход Дилюк совершает через агрессивную попытку пронзить плечо, а затем живот и ребра. — Кажется ты забыл, но Крепус был отцом и для меня, — с горечью подмечает Кейа и толкает парня от себя, что тот, пытаясь сохранить равновесие, делает три шага назад. — Но несмотря на это, ты всё равно предал нашу семью!! — кричит Люк и замахивается с большим остервенением, возвращая позицию. Кейа мысленно подмечает слово «семья» и отбивает новые нападения с искренне счастливой улыбкой. Потому что, они впервые за столько лет, без глупого умалчивания и заморочек — разговаривают. Да, самым странным и опасным способом из доступных. Самым болезненным и неразумным. Но этот способ срывает сразу несколько оболочек, покрывающих парней слишком долгое время и искажающих реальность до неузнаваемости. Жить дальше с такими серьезными не выясненными конфликтами, было бы невозможно и Кейа понял это намного раньше Дилюка. — А ты не думал о том, как будет романтично, — напевает синеволосый, попутно отражая удар за ударом, — если мы одновременно пронзим друг другу грудь и тут же умрем в объятиях? А потом нас похоронят в одном склепе, как самую настоящую семью! — Умрет здесь только один! — свирепо рычит Дилюк и повторно зажигает оружие, раскидывая ошметки пламени по деревянному полу. Кейа распыляет снег почти по всем поверхностям зала и пританцовывает с хороводом снежинок. Предсмертный вальс с самой смертью, выглядел бы именно так. — А я бы отдал всё, чтобы твоей жизни больше никогда не коснулась ни одна утрата, братец! — говорит, почти убирая шутливый тон и вытирая капельки пота со лба, — Но толку это делать уже мёртвому человеку? Будь Дилюк сейчас не на взводе, или не Дилюком вовсе — он бы обязательно переспросил, что и кого конкретно имеет ввиду Кейа. Но в том то и смысл, что он не спросит. О чем Кейа прекрасно знает. В отличие, от своего будущего… Пара капель крови окрашивают бело-снежный ковер паркета. Кейа морщится и хватается за плечо, слегка заморозив рану, и откидывает третий огненный рывок в свою сторону. Он очень надеется, что знает друга наизусть не только для того чтобы безупречно обходить все его приемы и техники, но и для того, чтобы быть уверенным: больше огненных залпов не будет — этот клинок слишком слаб для мощи Дилюка. А таверна для него — ценнее Кейи. Шаг влево. Прыжок через стол. Первый замах — мимо. Второй — по перилам. Третий — разрезает мех на воротнике. Четвертый — ошибка. Как дыхание дракона, рёв бездны вырывается с всепоглощающей силой, подпаляя волосы и бумагу на доске объявлений. Разворот, в попытке увернуться. А затем… Жгучая боль в спине от лопатки до бедра. Клинок выдержал адскую температуру. Кейа — нет. Сломавшись в позвоночнике, не в силах утаить болезненный стон, Альберих падает на ближайшую балку и чудом хватается за неё, успев голой рукой остановить еще один рывок чужого оружия. Своё же теряется в процессе. Струящийся лед быстро поддается горячему металлу, отходя в обе стороны паром и водой. Кейа, игнорируя боль по всему телу, заставляет себя оторваться от опоры и схватить лезвие второй ладонью; ручейки крови по рукавам, как кружевные узоры на замерзшем окне. — И что теперь? — возвращает улыбку, чувствуя что на клинок давят все больше. — Уже устал? — говорит будто самому себе и пятится назад. Спина расчерчивается тысячью иголок от скорого столкновения со стеной. Дилюк тяжело дышит, но по максимуму старается скрыть это. Зазря. Кейа смотрит прямо в глаза, больше без страха и стеснений, стараясь впитать и пропустить через себя всё происходящее. Чтобы понять и решиться… — Неужели не сможешь? — слегка надувает разочарованием бледные губы. — Так же как дракончика… — шепчет показной издевкой. Глаз Дилюка дергается, челюсть напрягается, а на лбу проступает пульсирующая вена. Его прикладываемая сила на рукоятке остается прежней. Но тем не менее — пламя увеличивается, что солнечное сплетение соперника оголяется под сожженным куском одежды. Кейа находит в себе последнии остатки энергии и переводит её в горящий лед — комната освещается розовым заревом, выглядывающим из окон. Он увидел и понял достаточно, чтобы не сожалеть. — А не боишься… — начинает запланированную фразу, наклоняясь навстречу, — что я сам, — ослабляет подпитку глазом бога, — насажусь на него прямо сейчас? — смотрит на Люка с бесстыдной покорностью, приближаясь все ближе к его лицу и рассматривая всплеск долгожданных эмоций. Силы полностью покидают тело Кейи, когда он резко дергает головой вперед, останавливаясь в паре сантиметров от губ Дилюка. Клинок разрезает податливую кожу и входит в полость живота до середины, не успевая пройти сквозь тело — Дилюк рефлекторно вытягивает оружие назад с удивительно быстрой (но не достаточно) реакцией, попутно разрезая чужие ладони глубокими кратерами. Звук лязганья металла об пол, звучит словно победный звон в боевом раунде. Кейа чувствует великое торжество от наилучшего финала «игры» и падает в объятия Дилюка с ощущением освобождения. — Почти как в ту ночь, — захлебывается собственной кровью, и растягивает истерзанную улыбку, — только теперь всё на своих местах, — шепчет на ухо, вдыхая алый запах волос. — Ты… Ты что наделал… — не понимает произошедшего и поддается падению Кейи, опускаясь вместе с ним на колени. Холод Альбериха слабеет и иней плавно сходит со стен и потолка. В зале становится жарче, как и на щеках. Кейа впервые за очень долгое время, позволяет себе не сдерживать слезы и открыто показать их брату, но без цели вызвать жалость или вымолить признание. А со смыслом: показать в кой-то веки себя настоящего — настолько, с какой искренность он раньше не открывался даже самому себе. — Идиот, ты чего наделал?! — громче повторяет Дилюк, обхватив его голову рукой. — Придурок! Кейа, ты просто конченный придурок! — слегка приподнимает над полом за края ворота. Трясущиеся пальцы разрывают рубашку и оголяют загорелый торс. Рагнвиндр теряет дар речи, видя на теле Кейи, помимо лично нанесенного ранения — многочисленные шрамы и рубцы разной степени свежести. Некоторые из них разошлись по швам из-за их свершившейся бойни — с ужасом подмечает для себя он. Кейа любуется животным страхом и тотальной растерянностью на чужом лице. Такие восхитительные для его взора, непривычные эмоции брата — вызывают еще более яркую улыбку. Всё это время Дилюку было не все равно, Кейа больше не сомневается и тянет исполосанную руку к чужому лицу. Накрывает щеку, будто пытаясь привести друга в чувства. — Что там? Увидел мое разбитое сердце? — вытаскивает свою самую неуместную шутку, которую Дилюк игнорирует подсознательно. Долго держать скользкую руку не получается и она съезжает до шеи, оставляя кроваво-красную дорожку. Точь в точь — цвет волос Рагнвирда. — Почему, Кейа? — его глаза покрасневшие от влажного зуда, а голос не поддается нормальному контролю. Легкие жжет, то ли от горячего воздуха, то ли от растекшейся внутри крови. Картинка перед глазами начинает плыть и искажаться. Но никакого сожаления. Больше никакой обиды или боли, как было в предыдущие разы на грани жизни. Кейа чувствует только легкость и с такой же легкостью произносит на издыхание: — Это я убил нас.