Романтика этого танца

      Таверна закрывается в одиннадцать вечера. Однако для господина Альбериха данного указания не существовало. Дилюк, вероятно, даже позабыв о нем, принялся мыть оставшиеся на барной стойке бокалы, однако протяжный зов со второго этажа заставил прервать уборку       —Дилю-ю-юк! – доносился голос подвыпившего капитана кавалерии — Ну Дилю-ю-юк! – не переставал кричать он. Вскоре обладатель сего чудесного имени не выдержал, вышел из-за барной стойки и тяжелым шагом направился к лестнице, попутно вбросив       —Если ты опять позвал меня по пустяку, мне придётся вновь тебя выгнать – сказал мужчина усталым голосом. За сегодняшний рабочий день «вышвыривать» подвыпившего капитана ему доводилось уже несколько раз. В каждый из которых он даже не хотел слезать с рук, после чего, если и наступал момент закрытия перед его носом тяжелой двери заведения, он стучался обратно, и через несколько минут, сжалившись, его впускали обратно.       Стук массивных каблуков затихает как только Дилюк поднимается на этаж, осматриваясь, и даже не замечая Кэйи, что с широкой улыбкой и порозовевшими щеками грациозно выныривает из-за его спины, обнимая сзади, кладя одну руку на талию, а второй переплетая пальцы, готовясь становиться в танцевальную позицию.       В те несколько секунд, что он размышлял над дальнейшим диалогом, ему было позволено прикоснуться щекой к прекрасным пунцовым локонам, что так изящно вились до самых бедер, на ощупь оказываясь мягкими, словно шелковая ткань.       —Станцуем, господин Дилюк? – произносит Кэйа с игривой улыбкой на лице. Непонятна даже причина столь сильного румянца. Неужто лишь положив руку на талию Рагнвиндера он настолько засмущался?       —Я бы с радостью, но ведь нет музыки.. – не успевает тот придумать банальную отговорку, как из фактической пустоты начинает играть тихая мелодия, с каждой секундой повышающая громкость. Она напоминает по приглушенной интонации и технике игры небесную лиру. Однако вслушаться в мелодичное чарующее звучание Дилюк не успевает, ведь всю концентрацию сбивает рука Альбериха, вожделенно сжимающаяся на его талии.       —Сочту ваше молчание за согласие, если вы не возражаете – игриво и томно произносит Кэйа, стараясь растягивать слова в такт мелодии, перешедшей на фон, ведь ее затмили тяжелые вздохи и стук массивных каблуков, что рассеивался по деревянному полу.       Проведя левой рукой по его талии, словно намеренно задевая длинные огненные локоны, выбившиеся из объемного хвоста, он сжал эту руку на правом боку, смотря в алые мерцающие глаза.       Первый элемент танца приходит в исполнение, а Дилюк уже не в силах отказаться. Он знает, что если Альберих настроен на романтическое времяпрепровождение, остается лишь подчиниться его запальчивому выбору.       Шаг за шагом, нота за нотой, танец становится все ярче и расслабленнее. Даже Рагнвиндр перестал следить за четкостью каждого отточенного шага, позволяя себе с ухмылкой оступаться на некоторых нотах. Все это время мелодия из спокойной, тихой и звенящей постепенно превращалась в звонкую и словно ощутимую, будто ведя к кульминации.       А таковой являлся поцелуй, точно награда за столь прекрасный танец в исполнении этих двоих. Альберих встал по центру зала, и, расправив шелковистые пряди, небрежно выбившиеся из огненного хвоста Дилюка, ощутил на своей талии руки, крепко сжимающие ее.       Улыбка стала лишь задорнее. Заведя руки за скулы, медленно подбираясь к прекрасным волосам, Кэйа на секунду остановился, решив дать тому шанс завершить начатое самостоятельно.       Изнемогая от ожидания, Дилюк таки делает тот самый первый шаг, о котором так слезно и душевно молил самого себя капитан кавалерии. Он наконец может запустить пальцы в эти прекрасные локоны, полностью отдавая этому поцелую контроль над собой.       Бешено колотящееся сердце в груди Рагнвиндера словно плавилось от каждого прикосновения к нему, заставляя и без того красные щеки наполняться оттенком.       На губах Альбериха остался привкус вина и чего-то солоноватого, то ли крови от ран на обветренной коже, то ли некой закуски, что он употребил ранее, но этот вкус был настолько чарующим, что, казалось, мог заменить собой самое лучшее блюдо Мондштадта.       От таких поцелуев оба испытывали и эмоционально, и словно физическое насыщение, способное утолить жажду и голод, наполнив нутро приятной опаляющей дымкой, а внешнюю оболочку блеском в глазах и пунцовым румянцем, изредка приобретающим оттенок фукорцина.