Супруг?!

Он долго смотрел вдаль, на линию горизонта. Ветер заката трепал его тёмные волосы, и он медленно выдохнул. В небе шло сражение тёплых красок: оранжевый царствовал, а жёлтый отчаянно пытался отвоевать позиции, окутывая здания лучами, похожими на пламя. От домов тянулись длинные, тёмные тени — предупреждение всему живому, если ему ещё было не всё равно, что пора прятаться: ночь надвигалась. На том, что осталось от крыши, стояла одинокая фигура. Большая часть здания была разрушена без возможности восстановления, обрушившись внутрь по причинам, которые не назывались вслух, но были слишком легко угадываемы. Человек? Неочеловек? Монстр? Особо инфицированный? Это больше не имело значения. Да и ответа у него всё равно не было. Он был просто мужчиной — одиноким, потерянным посреди апокалипсиса, всё ещё цепляющимся за тонкую ниточку надежды, зажатую между пальцами. Она никогда не рвалась окончательно, но и не позволяла удержаться по-настоящему. Если уж нужно было дать ему название, определить категорию, то «Ходячее противоречие» подошло бы идеально. Не совсем живой, не совсем мёртвый — нечто застрявшее посередине. Когда-то склонный к саморазрушению, теперь — тот, кто жаждал выжить. Чтобы жить самому. Чтобы могли жить другие. Откуда взялось это желание защищать и идти дальше, он предпочитал не задумываться. Да и времени на это у него всё равно не было. С каждым днём становилось всё тяжелее. Усталость давила всё сильнее, пока однажды он просто не мог нормально двигаться целые сутки. Как ни странно, он был даже рад этому — значит, он помогал многим, давал им причину верить в будущее. В то, где они будут бороться за жизнь, а не дрожать в страхе быть разорванными на части. И всё же проникать в головы монстров, вытаскивать людей из их иллюзий и возвращать в реальность — это было поистине сизифовым трудом. Разговоры никогда не были его сильной стороной. Вмешиваться в чужие дела — тем более. Приходилось ломать собственные принципы и учиться на ходу. Это были не такие случаи, как у И Гён — не сломленные, не страдающие от утраты воли. Нет. Эти люди были счастливы. Идеальные семьи. Исполненные мечты. Аккуратно выстроенные желания. Вырывать их из этого — убеждать, умолять, бороться — было достаточно, чтобы он сам начал скатываться в бездну. После того как за несколько дней ему удалось «размонстрить» немало людей, он чувствовал себя вялым, отрешённым, словно мигающая лампа, предупреждающая о скором отключении. В первый раз, когда это случилось, он просто потерял сознание на целые сутки. Очнулся дезориентированным, словно сознание загружалось с задержкой. Он сделал паузу на несколько дней, прежде чем вернуться — не полную, конечно. Нужно было помогать с восстановлением убежища, ходить за припасами и делать ещё десятки вещей. Со временем он научился чувствовать грань — когда пора остановиться, когда становится слишком много. Тогда он предупреждал Воронов, отсыпался или просто исчезал на время. Делал вдох, прежде чем обязанности снова догоняли его по пятам. Но сейчас был не тот момент. Да, он был уставшим. Но не из-за помощи монстрам, возвращающимся на нулевую отметку «эволюционной шкалы». Причиной были неочеловеки. Точнее — один конкретный. Тот самый, что сейчас находился на той же крыше, наблюдая за ним так, словно хищник, готовящийся к прыжку… или учёный, изучающий подопытного. Он ненавидел этот взгляд. От него в животе скручивался странный, противоречивый ком чувств, который хотелось просто погасить. Может, если я его проигнорирую, он уйдёт, — подумал он, сдерживая вздох. Он сел на край крыши, положив голову на руку, опирающуюся о колено, и закрыл глаза, позволяя солнцу обнять его в последний раз за этот день. Тихо. Тепло. Спокойно. Спокойствие, впрочем, было роскошью недолгой. Незваный гость сел рядом, вплотную, бок о бок. Всё ещё глядя. Сдерживая раздражённый стон, он сохранил нейтральное выражение лица. Веки так и не дрогнули — он не позволил себе открыть глаза ни на секунду. — Как долго ты собираешься притворяться, что меня здесь нет? — холодный, резкий голос сорвался с губ неочеловека. Его обычный тон. Он не ответил. Даже не отреагировал. Не шевельнул ресницей, не прикусил щёку — хотя очень хотелось. Время тянулось. Мир продолжал двигаться, пока он отчаянно хотел остановить его хотя бы на мгновение, выторговать себе ещё крошку тишины. Но это оказалось невозможным — чужое тело прижималось к его собственному, лицо оказалось слишком близко к плечу, взгляд прожигал. Он не мог отрицать: что-то подпрыгнуло в груди, неприятно защекотало в животе, мешая сохранять молчание. Это было тревожно. Жутко, даже. Конечно, у неочеловеков всегда были проблемы с личными границами. Но этот… таким был ещё до трансформации. Сейчас это просто вышло на максимум. Кто-то сказал бы, что Хён Су преувеличивает — с другими он так себя не вёл. Но ведь это было не его виной, что именно с ним тот всегда был таким. Казалось, Ын Хёк предпочитал находиться слишком близко к Хён Су. Осознанный выбор или просто привычка? Он никогда не узнает. Но это сбивало с толку. И раздражало — потому что его личное пространство игнорировали постоянно. Раздражало и по другим причинам, о которых он не хотел думать. — Если ты правда хочешь, чтобы я ушёл, тебе будет проще заговорить со мной. Ты не сможешь игнорировать меня вечно. Не выдержав, он поморщился и приоткрыл глаза, бросив на старшего уставший, осуждающий взгляд. — Думаю, вполне смог бы, — ответил он глухо. — Сомневаюсь. Но даже если так — я бы подождал, пока ты не сломаешься. На мгновение показалось, что он отстранится, но вместо этого тот лишь поудобнее повернулся к Хён Су. — Не-а. Уверен, ты уйдёшь гораздо раньше. — Не уйду. Я довольно терпеливый. — Да-да, терпеливый, — он повёл шеей, пока та не хрустнула, и наконец чуть повернулся, вперившись в глаза неочеловека. — Красивый способ сказать, что тебе просто нечем заняться. Уголки его губ растянулись в кривой усмешке. — У меня полно дел, — пожав плечами, ответил Ын Хёк и закинул ногу по другую сторону уступа, окончательно разворачиваясь к младшему. — Что-то не заметно, — Хён Су сжал губы и приподнял бровь. — А у тебя? — М? — У тебя тоже куча дел. Так почему ты тратишь время здесь? — Трачу…? — он поморщился. — Ты невозможный мудак. Я отдыхаю. Руки сами потянулись к волосам — пригладить, снять напряжение. Хотелось уйти куда угодно, лишь бы подальше от него. — Уже устал? Я ожидал от тебя большего. Может, ты слабеешь, — губы Ын Хёка дёрнулись, намечая подобие усмешки. Почти настоящей. Удивительно, но Ын Хёк всё лучше управлялся с мимикой. Или, скорее, всё лучше притворялся. А может… действительно начал что-то чувствовать — хотелось бы верить. К несчастью для Хён Су, он и правда на это надеялся. — Я сейчас скину тебя с крыши, — без злобы бросил он, глядя на собеседника пустым взглядом и вторя его монотонному тону. — Можешь попробовать, — почти по-щенячьи наклонив голову, ответил Ын Хёк. В его пустых, стеклянных глазах мелькнуло что-то похожее на веселье. — Не провоцируй. — Я и не начинал, — очередное пожатие плеч. Хён Су тяжело выдохнул и в последний раз посмотрел на горизонт, прежде чем всё-таки полностью повернуться к своему… другу? Знакомому? Бывшему, когда-то — другу, а теперь почти незнакомцу. Неважно. Он повторил позу Ын Хёка — только сам был сгорблен и напряжён, тогда как тот сидел прямо, чётко, словно ожившая статуя, всё ещё привыкающая к человеческому телу. — Чего ты хочешь, Ын Хёк? — устало спросил он. В голосе смешались раздражение и любопытство. — А мне обязательно чего-то хотеть? — Ты пошёл за мной, почти залез ко мне на колени, лишь бы я обратил внимание, и сидишь тут, пока не получишь ответа. Так что да — ты явно чего-то хочешь. Неочеловек протянул задумчивое «м-м», звучавшее как пародия на размышление — попытка, заведомо обречённая на провал. Один его глаз дёрнулся от раздражения, пока он ждал, когда этот саркастичный ублюдок прекратит спектакль. Почему-то Хён Су вдруг захотелось рассмеяться. Он не ожидал, что тот настолько полагается на колкий, язвительный юмор. Во времена «Грин Хоума» они почти не общались — по-настоящему, по-глубокому. Единственный раз он увидел настоящего Ын Хёка, когда тот подшучивал над влюблённостью Ын Ю, но это длилось недолго: сразу после он снова натянул своё нейтральное, роботизированное выражение лица. Теперь, когда времени вместе стало больше, настоящего Ын Хёка стало ещё меньше — его личность почти полностью стёрла «эволюция». Логично: убери у человека эмоции — и останется лишь оболочка. Всё: характер, интересы, живость — исчезло, принесённое в жертву «высшему благу». По мнению Хён Су, полнейший бред. Иногда он ловил себя на мыслях о том, какими они могли бы быть, если бы апокалипсис не вцепился в мир когтями. Стали бы они друзьями? Не пересеклись бы вовсе? Или Хён Су уже был бы потерян безвозвратно? Что изменилось бы, если бы всё осталось прежним? А что — нет? Он никогда этого не узнает. — Я не «почти залезал к тебе на колени». Ты слишком всё преувеличиваешь, — спустя паузу возразил Ын Хёк, демонстративно закатив глаза. — Серьёзно? Это всё, на чём ты решил зациклиться? — сухо отозвался Хён Су. — А почему бы и нет? — Разговаривать с тобой — как играть в «одни вопросы». Господи, ты невыносим, — он сдавил переносицу, сдерживая стон. — Ты злишься. — Я раздражён. Но тебе, конечно, разницы не понять. — Или, возможно, ты злишься и раздражаешься одинаково. — Ага. Примерно как ты — раздражающий и живой — одно и то же. — Я не понимаю. — Похоже, ты слишком много за мной следишь, за мной собственно говоря. — Ты воспринимаешь всё слишком буквально. — Я — что?! Ты не можешь так меня называть, когда сам выглядишь вот так. Он указал на неочеловека, окинув его взглядом сверху вниз, словно этого жеста было достаточно для объяснения. — Вот так? — Ещё один вопрос — и я тебя убью. — Я думал, мы это уже прошли. Я не умираю. — Умираешь. Просто потом возрождаешься после кокона. У меня всё равно будет достаточно времени, чтобы уйти. — Я всё равно тебя найду. — К тому моменту я умру наверняка. — На этот раз он сам закатил глаза, и на губах мелькнула предательская ухмылка. — …Не шути так. Эта реакция застала Хён Су врасплох. Это не было ни утверждением, ни попыткой пошутить — ответ вышел надломленным. С паузой перед началом, с тихой, неровной интонацией, в которой не было ни угрозы, ни уверенности. Он был хрупким. Но больше всего выдавала трещину в безупречной, почти скульптурной маске человека напротив едва заметная дрожь: брови на долю секунды потянулись друг к другу, на лбу проступила складка, ноздри чуть расширились, губы дрогнули. Так быстро, так непривычно, что моргни — и пропусти. Почему-то сама мысль о потере Хён Су вызывала в Ын Хёке неприятное, нежеланное чувство. Настолько сильное, что он отразил эмоцию, которую, как ему казалось, уже давно не был способен испытывать — по крайней мере, не так, не настолько естественно. Это был всего лишь чёрный юмор. И ничего больше. Он больше не был суицидален — только тёмные мысли время от времени, да кошмары после всего пережитого. Ничего такого, что могло бы вызывать тревогу. Шутки о собственной смерти были для него катарсисом после долгих лет страха даже перед намёком на неё. Способ взять своё мрачное прошлое под контроль, начать заново. Он знал, что это несерьёзно, и специально дал это понять интонацией. Шутка или нет — Ын Хёку это не нравилось. И если сердце Хён Су забилось чуть быстрее, он сделал всё, чтобы этого не показать. — Эй, расслабься. Это была просто шутка, правда. — Он неловко почесал шею и отвёл взгляд. — Не та тема, над которой стоит шутить, — сказал Ын Хёк ровно. — Ладно-ладно. Ну и серьёзный ты. — Хён Су нервно рассмеялся, не зная, как справиться с нарастающей неловкостью. — Хён Су. — Да? Их взгляды снова встретились: чёрные и тёмно-карие глаза сцепились друг с другом, будто ожидая, кто первым утонет. — Никогда больше так не говори. Ты… твоя смерть — не повод для шуток. — Почему ты вообще… Ай, неважно. Слушай, не зацикливайся на такой мелочи. Это просто юмор. — Хён Су сдался первым, повернувшись лицом к городу, чтобы удержаться на плаву. Подальше от той тёплой темноты, что была рядом. — В этом нет ничего смешного. — Ты просто не понимаешь. — И никогда не пойму. И не должен понимать. Не когда речь о тебе. — Голос Ын Хёка звучал твёрдо, но в словах неожиданно проскользнула мягкость, неуместная и почти ласковая, пока он продолжал смотреть на младшего. После этого Хён Су замолчал, прикусив язык, чтобы не выдать рой вопросов. Он не понимал. То, насколько сильно другого задело такое пустяковое замечание, было тревожным и неожиданным. Он был уверен, что это останется разовым моментом — бессознательной реакцией, отражающей что-то глубже, что исчезнет через секунду-другую. Но этого не произошло. Каждый раз Ын Хёк выглядел всё более раздражённым, словно разговор превращался в спор — и он воспринимал его именно так. В его голосе была окончательность, но вместе с тем — скрытая просьба. Иногда было легко держаться за мысль, что людей, которых он знал раньше и которые теперь стали новым видом, уже не вернуть. Они навсегда останутся копиями друг друга: одинаковая чёрная одежда, одинаковый жаргон, роботизированные до абсурда. Но в такие моменты, как этот, было невероятно трудно делать вид, что он не чувствует, как его сердце хочет истечь кровью — до последней капли, лишь бы перестать биться и не ощущать собственной боли. Ему хотелось дотянуться, ухватиться за нити ложных обещаний, сотканных его иллюзиями, вернуть их прежними, поверить, что это возможно. Как бы он ни надеялся, ни молился и ни плакал, ему приходилось принимать: этого не случится. Так почему же было так больно видеть, насколько это почти достижимо? Может, это очередная ложь? Может, он снова поддаётся манипуляции? Снова закрывает глаза на реальность? Или же он ошибается, считая, что Ын Хёк действительно что-то чувствует? Хуже всего — что он чувствует это из-за Хён Су. Они стояли молча. Пауза затянулась, разрослась, стала почти ощутимой. Один был слишком выбит из колеи, чтобы заговорить снова, другой погрузился в непривычное молчание. Обычно Ын Хёк прожигал людей взглядом, наслаждаясь тем, как они ёрзают и теряют терпение — его тишина была хуже любых упрёков. Он говорил так, будто каждое слово было приговором, не оставляющим места для возражений. Его молчание действовало так же: тяжёлое, давящее, вынуждающее подчиняться, лишь бы он заговорил. Но сейчас это молчание звучало как вопрос. Неудобный — потому что оставался без ответа, и неправильный — потому что его вообще задали. Необычный для них обоих, он проломил защитный барьер, созданный ради комфорта и душевной безопасности. В трещины хлынул поток вопросов, душащих противоречивыми мыслями. Словно пытаясь вернуть контроль над ситуацией, Ын Хёк наконец заговорил: — Я хотел… — Он прочистил горло и поправил тёмное пальто, хотя в этом не было никакой необходимости. — Я пришёл кое-что тебе дать. Хён Су нахмурился, позволяя мыслям медленно сложиться воедино. Проигнорировав ради собственного спокойствия оговорку до её исправления, он всё равно не мог скрыть растерянный и настороженный взгляд. С каких это пор Ын Хёк дарит подарки? Всё ещё сомневаясь, Хён Су нерешительно протянул руку ладонью вверх. Судя по всему, ничего большого там быть не могло — ладонь старшего была плотно сжата. Он бы совсем не удивился, если бы внутри оказался лишь воздух или какой-нибудь обломок, который Ын Хёк использовал бы как повод для очередной словесной колкости. Медленно опуская руку, пока его палец не коснулся чужой ладони, Ын Хёк разжал пальцы, позволяя предмету выпасть из своего укрытия. Гладкая, холодная поверхность соприкоснулась с огрубевшей бледной кожей. В самом деле — вещь была маленькой. Подтянув её к себе, Хён Су мельком взглянул на неочеловека. Его поза снова стала бесстрастной, но натренированные глаза внимательно следили за каждым движением, ожидая реакции. Когда Хён Су наконец посмотрел на подарок, он не смог сдержать удивления. В его ладони лежало кольцо — серебряное, с маленьким синим камнем. Поразительно, но на нём не было ни ржавчины, ни грубых царапин. Оно выглядело почти новым, если не считать тонкой линии сбоку, заметной лишь под определённым углом на свету. Красивое. Очень красивое. Но всё равно — странный подарок. Хён Су никогда не был любителем украшений. Хотя раньше он носил серьги-гвоздики и цепочку, которую называл своим «счастливым ожерельем», ещё до того, как началась травля. Потом не стало смысла надевать их. Потом — причёсываться. Потом — ходить в школу. Потом — вообще жить. К счастью, сейчас причина жить у него была. По крайней мере, на какое-то время, пока всё не станет лучше. Кольца же… нет, это точно было не про него. Его отец всегда относился к украшениям на мужчинах резко отрицательно. Говорил, что «вся эта женская ерунда» должна оставаться у женщин, а у мужчины слишком много настоящей работы, чтобы тратить время на бесполезные побрякушки. Поэтому Хён Су и прятал серьги и цепочки — он не хотел очередной лекции из серии «Как быть достойным мужчиной». Хотя ему они нравились. Выразительные, броские. Когда он видел айдолов с массивными серебряными кольцами на каждом пальце, с разным дизайном, ему тоже хотелось уметь так носить их. После переезда он мог бы это делать. Но зачем? Он едва находил силы вставать с кровати, да и лишних денег у него не было. Умирать красиво он не собирался — так к чему было стараться? А теперь и вовсе наступил апокалипсис. Такие вещи было трудно найти, да и необходимости в них не было. Как Ын Хёк вообще нашёл кольцо в таком хорошем состоянии — оставалось загадкой. А ещё это всё сбивало с толку. Во-первых, с чего бы Ын Хёку вообще дарить ему подарок? Во-вторых, какого чёрта это именно кольцо? — Не думал, что тебе настолько не понравится, — низкий голос отвлёк его от разглядывания. — Чт… Я не сказал, что оно мне не понравилось, — быстро возразил Хён Су. — Ты смотришь на него так, будто оно сейчас на тебя нападёт. — А ты бы на моём месте не так смотрел? Я вообще не ожидал от тебя подарка. И уж точно не такого. — Он снова провёл большим пальцем по тонкой, но прочной поверхности, всё ещё не в силах поверить, что это реально. — Почему нет? — Ну… Ты — это ты. Ты не из тех, кто просто так дарит красивые вещи. — Он пожал плечами и посмотрел на старшего. — Не формулируй это так. Я увидел его и захотел отдать тебе. Всё просто. — В голосе прозвучала окончательность, будто он искренне не понимал, в чём проблема. — Но почему? Почему именно мне? — Оно напомнило мне о тебе. О нашей второй встрече. — Его взгляд скользнул к синему камню, а затем встретился с чёрными глазами младшего. Их вторая встреча… автобус, после того как Грин Хоум исчез, как исчезли все остальные, и самого понятия «дом» больше не существовало. Хён Су тогда отключился в собственном сознании после пробуждения И Гён как человека. Сначала с Ын Хёком встретился его монстр. Эти воспоминания остались, когда они снова стали единым целым. Их встречу нельзя было назвать тёплой — да и с их общей историей она вряд ли когда-нибудь могла бы быть такой. И при чём тут кольцо?.. А. Синий камень. У его монстра были синие глаза. Он снова посмотрел на камень. Глубокий синий цвет, с более светлыми вкраплениями внутри. Очень близко. Слишком близко к тому оттенку. Теперь он уже не мог этого не замечать. Хён Су был ошеломлён. Румянец залил щёки, пока он изучал жёсткое, но почему-то мягкое выражение лица Ын Хёка, направленное на него. Господи, сердце сейчас его оглушит. — Я… — Хён Су сглотнул, сдерживая эмоции. — Спасибо, Ын Хёк. Оно правда очень красивое. — Он улыбнулся, даже не пытаясь это скрыть. Маленькая, застенчивая, искренняя улыбка. Осторожно, чтобы не уронить, он начал подбирать палец. Сначала правая рука — безымянный казался подходящим. Вдруг тёплые руки накрыли его ладонь. Подняв взгляд, ошеломлённый, он увидел, как Ын Хёк забрал кольцо и бережно взял его левую руку, сосредоточенный, будто проводил хирургическую операцию. Без малейшего сопротивления кольцо идеально село на безымянный палец левой руки. Ын Хёк не поднимал взгляда. Его большой палец скользил по камню, а вместе с ним — по костяшкам Хён Су, почти невесомо. От этого лицо младшего вспыхнуло ещё сильнее. На нём отчётливо читалось замешательство, а сдерживаемые, неоформленные чувства сжимали горло, не позволяя разрушить ту тихую, хрупкую атмосферу между ними. Стараясь взять себя в руки, он отвёл взгляд куда угодно и тихо, нервно усмехнулся, заметив одну вещь. — Что такое? — спросил Ын Хёк, не прекращая движений. — Просто… это выглядит так, будто ты мне только что сделал предложение. — Он покачал головой, фыркнув от абсурдности собственных слов. Неочеловек тихо хмыкнул. — Может, так и есть. Мозг Хён Су на несколько секунд просто отключился. — …Что? — выдохнул он, ошарашенно. — Я сам выбрал надеть кольцо тебе на левую руку. Так что… — Ын Хёк пожал плечами и теперь уже смотрел прямо на него. — Это не смешно, придурок. — Хён Су резко выдернул руку и отвернулся, нахмурившись. — Я и не шутил. — Обиженно ответил тот и снова поправил пальто, подходя ближе. — Ын Хёк, — твёрдо сказал Хён Су. — Да? — Заткнись. Они снова замолчали. Хён Су смотрел прямо перед собой, спрятав руку на коленях, а прикосновение другого всё ещё ощущалось, будто свежий ожог. — Мне начинать называть тебя своим мужем? — Ын Хёк! — Тогда женихом. — … — Я так тебя ненавижу. — А я тебя люблю, Хён Су.