Forever's gonna start tonight

Баки принимает исходящую паром кружку из рук Стива — парня, который впустил его к себе дождаться утра. Машина Баки заглохла посреди дороги, телефон сел, и, честно говоря, бредя под проливным дождем к мрачному, потрепанному долгой жизнью дому с мансардой, на которой едва теплился желтый свет, Баки ждал, что на настойчивый стук ему ответят бранью, угрозами вызвать копов или пристрелить незваного ночного гостя, а то и просто проигнорируют. Этот дом выглядел так, будто в нем жил одинокий старик с дробовиком, таким же дряхлым и потрепанным временем. Меньше всего Баки был готов к тому, что на его стук сначала донесутся легкие шаги спускающегося по лестнице человека, в прихожей загорится свет, а потом дверь распахнется, и на пороге окажется тоненький, болезненно хрупкий на вид парень в растянутом свитере, заляпанном краской, в протертых джинсах и носках в черно-оранжевую полоску. Не ждал, что, раз глянув на него, парень всплеснет по-птичьи тонкими руками, сверкнет очками и с неожиданной силой вцепившись в куртку, затянет Баки внутрь. Что начнет тут же суетиться, заставив раздеться, словно из воздуха достанет пару таких же смешных носков и безразмерный плед, толкнет на старенький диван и исчезнет со всеми промокшими вещами Баки. Что вернется через мгновение, бережно держа в руке кружку, укутанную в пестрый бело-сине-красный вязаный рукав, предназначенный не дать обжечь пальцы о нагревшуюся поверхность. Что сядет рядом и будет уютно прихлюпывать какао с зефирками в виде маленьких привидений из своей кружки, в черном рукавчике со смешным красным осьминогом. И что это будет выглядеть и ощущаться так, словно они всю жизнь сидели бок о бок в маленькой кухоньке, на окне которой стоят выдолбленные из тыкв фонарики, из глубин дома доносится надсадное гудение стиральной машинки, за стенами воет ветер и яростно шуршит дождь, а здесь они сидят и смотрят друг другу в глаза, и мира вокруг словно нет. Баки не помнит, в какой момент Стив назвал свое имя. Он не помнит, чтобы называл ему свое имя. Честно говоря, он своего имени и не помнит. Просто Стив так обрадовался, с такой готовностью позвал его, увидев у себя на пороге, что он сразу стал Баки — тем Баки, которого с такой искренней радостью Стив приветствовал в своем доме. Шагнуть к нему было как родиться — естественно и логично, словно других вариантов просто не могло быть. Позволить ввести, позволить усадить и окутать теплом. На холодильнике стоит маленький приемник, из которого с шелестом и хрипом текут праздничные песни, и Баки кажется, что они ужасно старые, но он не понимает, откуда пришло это знание. Просто уверен, что слышал гораздо больше и новее, но эти звучат роднее, ближе, уместнее. Под них ужасно правильно покачивать тяжелой головой, чувствуя, как с волос на плед стекают капли обжигающе холодной воды. Голоса в этом радио одного с ним возраста, но он знает, что они старые, что люди, которым они принадлежали, давно мертвы. Так случается. Это нормально. И это не важно, поскольку после них остались замечательные песни, под которые им со Стивом так уютно сидеть на крохотном продавленном диванчике, покачивая ногами в черно-оранжевых полосатых носках. Баки с наслаждением пьет какао и не может вспомнить, когда сказал Стиву, что любит его. Что очень, очень, очень давно хотел его вспомнить. Что жить без него не мог. Без какао. И без Стива тоже. Он думает: Стив так же прекрасен, как какао. Тот сидит, подобрав под себя ноги и повернувшись к Баки лицом, над его головой висит старый зеленый абажур, и от льющегося из него света волосы Стива похожи на невесомое облачко, и весь он светится, словно прозрачный. Баки протягивает левую руку, чтобы коснуться его, и Стив улыбается, прижимается к его ладони щекой, теплой, гладкой, с легким намеком на щетину, словно побрился всего пару часов назад. Пальцы покалывает, их не хочется опускать обратно, но Баки стесняется, и обхватывает кружку обеими руками, чтобы не потянуться к Стиву снова. Он глубоко вдыхает и за сладостью какао различает смесь запахов, наполняющих дом Стива: специй, недавно приготовленной еды, красок и пыли. Самых вкусных запахов в мире. Его дом полон следов жизни: стены украшены картинами и фотографиями в рамах, но из-за того, что комната погружена в полумрак, Баки не видно, кто на них изображен. Лампа над ними создает конус света, и она тоже немного пыльная, и от этого воздух над их головами словно искрится. Баки улыбается, замечает, что Стив тоже прячет улыбку в своей кружке, и вопросительно поднимает бровь. Стив тянется к нему и подушечкой большого пальца стирает след от какао с верхней губы Баки, оставляя жалеть, что это не было поцелуем. Это кажется таким естественным — думать о соприкосновении их губ, что Баки, не задумываясь, тянется к Стиву. Тот не отстраняется, лишь с готовностью подается навстречу, легко целует его, невесомо, словно перышко скользит по коже, выпрямляется и встает с дивана, протягивая Баки руку. Тот осторожно сжимает тонкие пальцы в ладони и встает следом. Ему хочется, чтобы Стив отвел его к себе в спальню и уложил в свою постель, потому что он очень-очень долго был в пути, и ужасно устал, и его замучила дорога, и машина из-за дождя не слушалась руля, а скользкая дорога змеей кидалась под колеса, и еще эта тьма со всех сторон, и ощущение безнадежности — Баки так измучился, он хочет лечь в кровать и уснуть, ему так тепло в этом доме, с этим Стивом, что он готов идти за ним куда угодно. Стив ведет его на второй этаж, и свет на кухне гаснет за их спинами, заставляя удивиться современному оснащению — Баки ни за что бы не подумал, что в таком доме есть датчики движения. Он и наличию электричества удивлен, на самом-то деле. И все же они поднимаются по лестнице в мансарду, и свет за их спинами мягко гаснет, а перед ними загорается, освещая темно-зеленые обои на стенах и ступени из какого-то коричневого дерева, не изуродованные ковролином — и Баки не помнит, почему ковролин уродует дерево, и откуда он вообще это знает. Он лишь ступает за Стивом, словно парящим над лестницей, которая скрипит и кряхтит под Баки, словно жалуясь хозяину на вес его гостя, и пятно света следует за ними, вокруг них, и нельзя сказать, откуда этот свет исходит, но Баки это не заботит. Они поднимаются в просторную мансарду, и Баки не помнит, что на улице шел дождь, заставивший его постучаться в двери этого дома. Мансарда залита теплым светом, как будто на улице — ранний летний вечер, и солнце заглядывает во все окна, освещая студию профессионального художника. Баки не специалист, но это выглядит именно как профессиональная студия — кругом стоят мольберты, и стеллажи с холстами, и ящики с красками, и на стенах висят картины, и возле стен стоят рамы, и у одной стены стоит диван, задрапированный так, словно на него вот-вот возляжет Муза, чтобы Стив запечатлел ее на одном из холстов. Баки крутится на одном месте, восхищенно оглядываясь, а Стив стоит рядом и смущенно улыбается, и Баки не знает, на чем остановить свой взгляд — на ярких переливах льда на одном из полотен, на тревожащем душу черно-белом месиве тел — на другом, на едва начатом силуэте Солдата — на третьем, или на залитом румянцем лице Стива, который, словно ребенок, ждет его одобрения, и у Баки просто нет слов, чтобы выразить эмоции, которые его обуревают. Он смотрит на полотно, где по снежной пустыне мчится черный поезд, и ему становится по-настоящему холодно, но Стив тянет его за плечо, и перед глазами встает Бруклинский мост, отражаясь в сверкающей солнечными бликами воде, и Баки словно чувствует нагретое за день дерево пирса, и теплое плечо, и радость летнего дня; и забывает о поезде. Картины Стива полны жизни, и они словно кадры в фильме, меняются, меняются, и Баки как будто раз десять уже обернулся вокруг своей оси, разглядывая их, и они не повторяются, и он чувствует, что у него кружится голова от тех мыслей, которые всплывают в его голове. Стив обеспокоенно цокает языком, качает головой и тянет его к дивану. Освещение в комнате тускнеет, пятном замерев возле лестницы, пока сами они усаживаются на диван — вполне обычный вблизи, удобный, уютный, совсем не похожий на трон или пьедестал, так и зовущий вытянуться в длину, повернуться на бок, обнять обеими руками тонкое, почти прозрачное тело Стива и заснуть, уткнувшись носом ему в макушку, слушая мерный стук его сердца. И не видеть, не видеть газет, которыми заклеены мутные окна, не видеть разбросанные по полу пожелтевшие от времени письма, не видеть перед глазами похоронки, пришедшей к нему на фронт — о том, что дома, в тылу, весь его район попал под бомбежку, и ни семьи, ни оставленного в безопасности друга детства не осталось в живых. Не видеть зарева полыхающей за окном врезавшейся в остов разбомбленного дома машины, в которой Зимний Солдат в очередной раз убегал от своих преследователей. И в этот раз Призрак сумел от них убежать, уйдя туда, где его ждали, туда, откуда его никто больше не сможет вернуть.