Клетка и цепи

Ремитром зашипела, как раненная кошка, когда солёная вода вылилась ей прямо в открытую рану, что сочилась бурой кровью, как перезрелый фрукт — соком; боль полыхнула белизной перед глазами, заставляя сжать зубы, язык распух от напряжения, слюна пузырилась в уголках рта, а от отчаяния хотелось выть и рыдать, захлебываясь чьей-то кровью и плотью. Желательно тех, кто заточил её в эти цепи и клетку, точно дикое животное, способное убить в одночасье, что, в принципе, могло являться и правдой; эта мысль вызвала лёгкий смешок, резанувший горло и все внутренности тела, заставив их перевернуться в ней, подобно длинным колбаскам, сцепленным вместе, сердце застучало равномернее, когда поток воды остановился, но тут же снова принялась стучать ногами по операционному столу, когда жидкость аккурат потекла прямо в пупок, также мелкими каплями заскальзывая в совершенно незащищённое влагалище. Слёзы сильнее щелочи разъедали глаза, веки слиплись от них, конечностями девушка дёргалась, пытаясь выбраться из цепей хоть на мгновение, лишь бы не ощущать эту всепоглощающую муку; ногти были всё такими же короткими, зубы остались мелкими, а кожа была уязвимой, что помогало прийти к неприятному факту — она осталась в человеческом обращении. Девушка вздохнула ещё печальнее, чувствуя, как острая игла втыкается в её вену с хищностью комара; кровь из неё медленно перетекала в странную конусобразную бутылку, связанную с трубкой, на чьём конце был острый наконечник. Он плавно перетекал в саму иголку, такую тонкую, что Ремитром на мгновение стало страшно, как-бы она не затерялась внутри неё, такой хрупкой и беспомощной, пока её тела осматривают, как крупный кусок мяса в лавке, оценивая; эта докторская сука, Мари, как её прозвали коллеги, просто довела её своими экспериментами. Помнится как-то раз один из её знакомых предлагал стравливать Реми с иммунитетными, чтобы посмотреть на то, кто родится у девушки и с вирусом, и с иммунитетом, и у совершенно здорового человека; ещё были варианты сделать её маткой, способной производить для идеального нового поколения людей, чья жизнь не в опасности вируса. Подобное самой Ремитром казалось если не дикостью, то ужасной глупостью, да и не собиралась она становиться матерью так рано; её мама и отец поступили также, и что в итоге? Она — жертва, лежащая на операционном столе, которую могут в любой момент вскрыть, как свиную тушу. Да уж, завидует, наверное, ей каждая бродяжка!... — Она теряет сознание, — Прозвенело в голове громом, раскатистым и долгим; девушка давно стала путаться в временных отрезках, не знала, какой сегодня год, зима на дворе или царствует июль, а день и ночи стали для неё практически одним и тем же, разве что будили по-одному и тому же режиму. — Бля, да дайте же ей этой хуевой крови! — Вы что, не люди совсем? Не видите: девушке плохо! Быстрее-быстрее, — Чьи-то холодные пальцы коснулись впадинки меж ключиц, а уже через мгновение мягко огладили выступающую, острую скулу. — Всё хорошо, Реми. Всё хорошо. У Ремитром на глазах выступили слёзы, когда она услышала до боли знакомый голос Неона и его юного помощника, сына знакомого её матери, дитя Безликого и Пайпер, как все говорят; она помнила, что глаза у Лео голубые, точно... Его глаза. А волосы светлые-светлые, почти, как у Мари! Он в её глазах был самым красивым человеком на всей возможной земле. Она знала, что его сюда отправили только по той причине, что он был полезным, хорошо разбирался в медицине и был добрым, всегда готовым помочь другим. Реми — именно он придумал это прозвище — была почти уверена, что любит его. Как брата. Как близкого друга. — Крови... Животная жажда, однако, ослепила её, поэтому она стала в отчаянии колотить руками, пыталась освободить кисти и ступни, дёргая цепи так, чтобы они разошлись под её силой; внезапно, вновь ощутив силу, изо рта она высунула удлинённый язык, с острым концом, шевеля им, как змея, ногти заострились, а глаза загорелись красноватым, но уже через мгновение потухли, обратившись угольками, чёрными, что сама ночь. Когти исчезли, а язык коротким куском мяса затерялся во рту; напрасно она пытается, после стольких дней длительного, нежелательного голодания, вряд-ли получится обратиться в тварь снова; да и не хотелось ей это особо делать при Лео. Что он о ней подумает?! Поймёт, что она действительно страшная и омерзительная, как тысячи монстров, бродящих в округе, за стенами этой клетки? Но ведь это совсем не так! Ремитром, как никто другой, заслуживала его привязанности, любви, ласки и признания; она столько вытерпела, позволила даже отрезать себе руку, чтобы все наблюдали за тем, как конечность восстанавливается, хотя самой девушке было очень больно, до скрипа зубов, до вырванных из горла криков, но это, конечно же, никого никогда не волновало. Мари была восхищена её регенерацией, даже назвала хорошей послушной девочкой и позволила лишнюю порцию крови и каши, со странными плесневелыми грибами; Джей заплел ей косички, а Неон помогал двигать новой рукой, чтобы было не так больно. Даже такое мелкое проявление заботы доводило девушку до неземного блаженства, но всему хорошему приходит конец. Сегодняшний день был тому подтверждением. С её последней регенерации прошло несколько недель, и доктору Мари хотелось новых открытий. Теперь их заботило, как открытые участки кожи Ремитром реагируют на солёную воду, перемешанную с кровью тварей. — Дайте крови... Густой крови... Она в волнении облизала губы, чувствуя хорошо знакомый запах живительной влаги и чужого страха. О да, эти людишки, несмотря на всю их спесь и самоуверенность, были напуганными овечками; даже привязанная, Ремитром вызывала у них лёгкий, но страх. — Подожди, Реми, сейчас потечёт... Между губ просунули странную трубку, отдающую спиртом, но уже через секунду запахло кровью; густой, спертый аромат отдавал железистым душком, словно кто-то убил тощего барашка или отковырял давно зажившую ранку. Ремитром с удовольствием хлебнула солоноватой жидкости, отдающей чем-то металлическим; она помнила, какой сладкой может быть кровь, если её пить долго, наслаждаясь каждым глотком, каплей за каплей... Лео туманно погладил её по лбу, на котором была испарина, скользнул мокрой тряпкой по носу, двигаясь от чела до подбородка; самым кончиком он убирал пот с её лица, бережно и осторожно, чтобы ещё больше не давить на девушку. Реми ласково улыбнулась, крепко сжимая зубами трубку во рту; улыбка вышла кривой, окровавленной, плёнка крови на деснах лопнула, оставив вид на розоватую мякоть челюстей, но сейчас девушку это мало волновало. Друг вновь обратил на неё внимание, мягко гладил по лицу, забирался пальцами в тёмные локоны, шептал приятные слова и целовал в щёку, мокрую от недавно пролитых слёз. Так трогательно, так нежно и по-родному, будто не было никаких опытов длиной в жизнь, вечного голодания, физических увечий, полученных при побеге; всё для Ремитром меркло, когда рядом оказывался Лео. Светловолосый и голубоглазый, он был её полной противоположностью, и девушка давно перестала мечтать, что они могут быть родственниками. Скорее... Парой? Два влюблённых чудика, во время апокалипсиса, ну что за бред? Но мечтать во время того, что с ней делали люди, было единственным, что хоть как-то приглушало боль в сердце и в теле.

***

Ремитром привели в её хорошо знакомую спальню (клетку), с извечно белыми стенами и такого же оттенка полом, на котором цвели сгустки давно застывшей крови; поначалу девушка пыталась слизывать их, в надежде, что это поможет, но потом стало только хуже: её выворачивало, тело ломило от боли изнутри, желудок скручивался в клубок, а кишечник обещал вылезти из неё сзади целиком. После тех мучительных дней, к этой мерзкой зловонной жиже она больше не рисковала подходить, точно зная, что хорошим это кончится вряд-ли; может, тогда всё вообще специально сделала Мари? Подлила туда что-то, а потом смотрела за тем, как её подопечная мучается, извергая рвоту прямо на пол, блекло-зеленоватую, с комочками той самой крови; отвращение тогда затопило её, заставив разрыдаться прямо при докторах и Лео, чьи глаза смотрели на неё с брезгливостью и жалостью одновременно. Это те... Врачи были виноваты. Они оставили её в этой комнате, смотрели, как она почти умирала от болевых колек, а потом ещё и её единственного друга привели, чтобы окончательно опозорить девушку в его глазах! Зашипев, Реми стала рвать подушку ногтями; получалось очевидно плохо: без бритвенно-острых когтей разорвать ткань, выпотрошить содержимое, было практически невозможным, из-за чего горло разрывалось рыданиями, а сама девушка скулила, как побитая собака. Регенерация осталась, мужская сила тоже, жажда крови никуда не делась, вот только превращение в тварь давно прекратилось; её последним рывком было сегодняшнее мгновение, когда глаза загорелись, ногти удлинились, а язык стал змеиным, как и раньше. Но потом всё снова пропало, подобно утренней дымке. Девушка тяжело вздохнула, словно у неё на шее висело ярмо; тяжесть всех шестнадцати лет давила физическим и психологическим насилием, унижения и бесконечные тесты на прочность, наверняка, всё-таки доведут её до смерти или полного безумия, окончательно смогут уничтожить то немногое, что Реми хранила, ценила, как важнейшую и прекраснейшую драгоценность — своё собственное достоинство, пускай и внутреннее, берегла свои желания и лелеяла надежды, невозможные, но сладкие. В реальности она бы никогда не посмела себе то, о чём мечтала: не вгрызлась бы в горло Мари, чтобы испить её досуха, ни за какие угощения не покалечила бы Неона и Джея, бывших к ней порой добрыми, и никогда не посмела бы поцеловать Лео совершенно иначе, не по-дружески, а как обычно целуют тех, кого любят: со страстью, с пылом, прижимаясь всем телом. Заливаясь красным волнительным румянцем, девушка спрятала лицо в уголке подушки; вот опять эти странные мысли, глупая-глупая Реми... А Ремитром не должна глупить, нужно было хитрой, умной, изворотливой, точно мать; её ведь эти нелюди в белом не смогли поймать, заточить в клетку и цепи, значит, и дочь её без боя сдаться не должна. Дождаться, когда все потеряют бдительность, посчитают, что она, наконец-то, смирилась, сломалась под их давлением и тиранией, а потом ударить когтями прямо в спину, до хруста костей, до алых брызгов крови. Девушка пакостно захихикала, как обычная девочка-подросток, думающая о мальчиках и о том, как пробраться на вечеринку и выпить пива. Вот только этой девочке-подростку нужно думать о том, как выбраться из клетки, ставшей ей домом ещё при рождении. — Реми? — Вдруг послышалось за дверью. Девушка, в лёгком смятении, перевернулась на бок и посмотрела затуманенными глазами в сторону входа и выхода из этой тесной комнатушки. — Реми, это я, Лео. Мне и доктору Алексу сказали отвести тебя в душевую. Ремитром с еле слышным рыком откинула свою подушку, продолжая терзаться неприятными мыслями; это злая шутка или что? Теперь её пытаются задобрить тёплой водой и чистотой тела? Странно и как-то не очевидно... — Подожди, — Её собственный голос звучал хрипло, надтреснуто, как у умирающей старухи. — Я сейчас... Только накину что-нибудь. — Не думаю, что в душевой нужна одежда, — Неловко пошутил доктор Алекс. Она не видела его лица, но чётко могла его представить: маслянистые миндалевидные глаза, слишком тонкий нос, мерзко улыбающиеся губы и бледное лицо, чьи черты она ненавидела порой больше, чем белые стены своей клетки. — Но если тебе хочется, то одевайся. По крайней мере, это единственная свобода, которая у тебя есть, Томэль - 2.0. Ремитром сжала зубы и почувствовала, как слёзы вновь собираются хлынуть из глаз; нога, прикреплённая к кровати, наливалась на месте царапин красным, истекала мелкими каплями крови, выступающей, как вода, после дождя, на листьях. Если прикрыть штаниной, то совсем незаметно; именно это девушка и хотела сделать. — Дайте мне несколько минут... Проблемы с одеждой. Да, и было бы лучше, если бы вы отцепили мне ногу от этой чёртовой кровати, — Проворчала чисто из вредности Реми, надеясь, что Лео рассмеется от её тона, скажет что-то в ответ, может даже что-то приятное; но тишина была её собеседником. Это заставило её недобро прищуриться, глядя прямо в середину двери. Она опасалась выходить, не зная, кто там, как котёнок страшится льва. — Сволочи, вы, а не врачи. Даже на эту фразу люди за дверью промолчали. Ремитром стала с большим беспокойством поправлять свои штаны, пока дверь не открылась, и на пороге комнаты не показался худой человек, с лицом белым, как квашня, и каштановыми волосами, где изредка блестела седина, сияя серебристыми прядями. Доктор Алекс был не самым привлекательным человеком; за ним бледной тенью следовал Лео, напуганный и с глазами, круглыми, как у новообращенных тварей. — В душевую пора, милочка. Реми, что за баловство? Ты же одета. — А если бы была голой? То, что? За волосы бы повели, через силу? — Ты так проницательна, дорогая. Но настоящий мужчина никогда не обидит даму. — А вот некоторые дамы "настоящих" мужчин обидеть могут, да так, что те потом никогда настоящими мужчинами не смогут стать снова, — Девушка потерла подбородок, часто моргая. Присутствие доктора не позволяло ей взглянуть на мирно стоящего Лео, из-за чего Реми грустила. — Надо же. Я будто слышу твою мать. По слухам, она также себя вела с мужчинами. Впрочем, смог же твой папа каким-то образом повалить её и удачно выстрелить, — Алекс противно заржал, и у Ремитром появилось огромное желание зажать уши руками или задушить эту мерзкую мужланскую глотку. Но вместо этого она промолчала, зная, что наказание за подобное будет только хуже.

***

Ей выдали тальк и мочалку — туго сплетенные в узлы ткани, — после чего дали дружелюбное будничное напутствие: «Не сломай там ничего, и себя не покалечь», старая мерзкая санитарка ухмылялась, от её рожи несло скисшим молоком, но девушка лишь робко улыбнулась и поблагодарила за заботу. Какая же она порой лицемерка. Намыливая своё тощее, жилистое, лишённое округлых форм, тело, девушка молча стояла под струями воды; она не знала, как этим больным удалось восстановить водопровод, но её это не особо волновало. Холодок пола резко контрастировал с горячей влагой, стекающей по телу Ремитром, которая изначально даже не заметила чужого присутствия. Продолжала тихо мыться, наслаждаясь краткими минутами тепла и редкого спокойствия; глаза были закрыты, голова полна приятных мечтаний, руки обратились нежными и неторопливыми, а ногами она пританцовывала, ощущая себя совсем маленькой девочкой. Когда на талию легли чужие руки, она даже не сразу поняла, что они чужие. Дёрнулась беспокойной лисицей лишь тогда, когда стоящий позади задышал ей в шею. Лео? Не похоже на него. Он ведь её друг. А друзья так резко со спины не подходят, не пытаются напугать, не делают больно, вжимая пальцы в живот; верно, ведь? Не делают же друзья друг другу больно? — Не бойся меня, — Вкрадчивый голос доктора Алекса настораживал, он был похожим на шипение кобры, притаившейся в траве. Цепи вокруг шеи девушки сомкнулись кольцом рук мужчины, когда он развернул её к себе силой. — Вот так, хорошая, послушная девочка... Ремитром сжала зубы. Если не откликаться, то может быть, он отстанет от неё? Что она ему, в конце концов, сделала? Почему он делает с ней... Такое? — Не бойся. Я тебя не обижу. Уже обидел, подумала девушка, опустив глаза в пол. Волосы облепили её печальное лицо, грудь изредка вздымалась, и Алекс ущипнул её за сосок, больно царапнув своим ногтем нежную кожу. Ремитром, напуганная и шокированная, дёрнулась, ударилась спиной о кафель стены, почти подскользнулась на мокром полу, но сдержалась, стерпела; её глаза, круглые и тёмные, смотрели на мужчину с опаской, как смотрит раненная дичь на охотника. Осознавая, что сейчас случится непоправимое, но не в силах противостоять. Но Ремитром — не животное. Она нечто большее. Она может его остановить. — Будь хорошей девочкой, Реми. Хочешь крови? Если покажешь, что умеешь благодарить, то получишь крови. В ушах зашумело тысячами ударов по голове; нет-нет, все они так говорят поначалу, хотят запудрить мозги этой лживой лаской, а потом просто сбрасывают маску пылких добродетелей и делают с ней ужасные вещи. Девушка зажмурилась; от него пахло жизнью, так сильно, что хотелось поддаться на уговоры, позволить увлечь себя этими обещаниями, такими же честными, как её мечты — невозможные и далёкие, точно звёзды, о которых она слышала от Лео. Ремитром стала качать головой, от собственной слабости подкашивались ноги, зубы стучали друг о друга, когда она почувствовала, что вода стала холодной, а руки доктора вновь схватились за её тело, только теперь за бёдра, притягивая к себе; подопытная едва не заплакала, когда ощутила его полувставший член. Такая жизнь не для неё! Она больше не может терпеть всё это... И тогда Ремитром смогла. Превращение было неожиданным, скорее неловким, чем долгожданным, но когти проломили кожу мужчины, клыки впились в горло, а глаза загорелись голодом и кровью, когда она держала беспомощного человека на своих руках. Через мгновение, после того, как насытилась, она бросила его в соседнюю кабинку; сердце приятно билось внутри, а дыхание выровнялось. Впервые за шестнадцать лет, Ремитром ощутила себя по-настоящему живой. Медленно передвигаясь и что-то напевая под нос, она шла в сторону коридора. Цепь разорвалась, тварь выбралась из клетки и теперь намерена туда не возвращаться.