Прошлое.

– Слышали про достопочтенную У.? Какова прекрасна барышня была! Что же с ней сталось?.. – Замечательная девушка была, не только благодаря слухам знаю. Дабы Вам легче, а может и тяжелее, – собеседник старухи преклонного возраста откашлялся, словно почувствовал всю неловкость своих слов и их смысловую нагрузку, – стало я поведаю о ней. Вы можете звать меня К., дабы не возникали некоторые трудности позже. Так вот! С чего бы мне начать?.. Это был едва заселенный район пустого города, что и было понятно по обветшалым зданиям и старым лавочкам. Кроме слабо горящего фонаря в столь вечернее время ничто не освещало дорогу до подъездов. На лавочке, краска которой уже давно потрескалась и «отработала» свое, сидел широкоплечий юноша, возраст которого еще не перевалил за 22, и старушка в ярко-красной жилетке, с не менее привлекающим взор платком. Где-то вдалеке была слышна метла дворника, упорно убиравшего всю мертвую листву. Было тоскливо. Темное, затянутое тучами небо собиралось плакать, словно вместе с собеседниками обсуждало юную У. У. была очень красивой барышней. Ее длинные косы всегда падали на плечи, а некоторые ее пряди выделялись более светлым оттенком: она часто пересиживала на солнце. Хотя, боже, она и сама была Солнцем (по крайней мере, для меня). Такая приятная и доброжелательная девушка приходилась по душе многим – она легко становилась частью любой компании и быстро находила себе друзей. Словом, лучше подругу чем У. найти было задачей не из простых. Она жила в этом районе, скорее всего, Вы сможете вспомнить ее улыбчивое лицо, словно сиявшее ярче самого Солнца. Я тоже здесь жил, хотя меня Вы вряд ли вспомните. Мы знакомы были еще до старшей школы, а после стали и вовсе не разлей вода, но что же это я? Если пожелаете, конечно, после моего рассказа я смогу и поведать о нашей… дружбе. Но суть не та. Вспомнили мою У.? Чудесно! Теперь, вероятно, вспомните и ее чудесную сестрицу, которая, может, и редко выходила на улицу, но часто ела мороженое с У. на вон той качели. Ох, знали бы Вы, как У. ее любила. Да и ее младшая души в ней не чаяла, хоть и отличались они кардинально: словно сестрица Луна и сестрица Солнце. Обе не изменяли своим традициям. Даже с годами они не забывали хоть раз за лето прокатиться на той качели. Было это все инициативой У. Действительно она ее любила, скажите же? Чем взрослее девушки были, тем сильнее У. качала свою младшую сестрицу, ох, как весело было в те времена… Но природа жестока: так и норовит отнимать у людей все, что было им дорого. Кхм, напомните мне, на чем я остановился?.. Ах, вот оно что. Старшая школа отнюдь не место приятное, помимо дополнительных занятий у нас появилась другая забота – экзамены. Я и У. поселились в библиотеке, часами и сутками проводили там за книгами, учебниками, решебниками. Как же нам хотелось сдать все на «отлично»! Лучше тех времен и не найдешь ничего. Вот она – молодость. Это был конец зимы. Высокие, почти до колена, сугробы постепенно исчезали, и моему взору открылась та заброшенная детская площадка, та багровая, уже заржавевшая, качеля привлекала мой взгляд. С началом учебного года я и забыл о Луне (я буду называть ее так, надеюсь, матушка, Вы не против?). Вероятно, выходила она на улицу в разы реже чем прежде из-за подготовки и суровой, ветреной погоды, а в школе она и не была заметна, словно была тенью или призраком. Мы все были заняты доработкой и восстановлением пробелов для удачной сдачи экзаменов, ведь пора была близка. Время шло невероятно быстро: глядишь, а утром уже не так темно, как было холодной, вредной зимой. Мы не прекращали встречаться в библиотеке, даже в последние деньки, но чем ближе были экзамены, тем бледнее и более потерянной выглядела У. Я беспокоился, конечно! Думал, что все дело в приближавшемся экзаменам, которые нельзя минуть и положиться на матушку удачу. Так и у меня пропал аппетит: я все и не понимал, то ли переживаю за У., то ли думаю об экзаменах. Я не единожды просил сохранять спокойствие, ну, а У. лишь смиренно улыбалась. М-да, не поверите, лгуньей она было плохой! Или я так хорошо ее знал, что не смог счесть эту беспомощность за, как минимум, тревогу. – Я переживаю за Сестрицу свою, К., – переплетая косу, глядя куда-то далеко, словно находясь в своих мыслях с головою, произнесла она, – Не выходит из своей комнаты, словно я ее на ключ заперла, а лица я ее вовсе не вижу. Больничный взяла… Тогда я только и бросил что-то краткое, колючее, что-то в роде «не переживай», ибо меня расстроило, что все, что испытывала моя У., было вызвано волнением за свою сестру. Поверьте, моя приятельница Луна и правда не из тех, кто часто появляется в свете людском, она всегда была от него отдалена. Присутствие ее не всегда заметно, по крайней мере, так было для меня. Да, я хорошо помню это. Потому, верно, я и счел ее поведение ничем из ряда вон не выходящим. Ошибался, как ошибался, матушка!.. На улице в ту весеннюю пору уже ярко светило солнце, заставляя щуриться только при не продолжительном взгляде на вид за окном. Теплело. Обычно в выходные дни я не встаю с кровати, пока стрелки настенных часов не покажут полдень, но этот день стал единственным исключением. Телефонный звонок прервал мой отдых и вызвал сильное недоумение (у меня-то). На улице было темнее обычного: дул сильный ветер, заставлявший деревья качаться из стороны в сторону, а детям и страшно, небось, мол, «упадут». По ту сторону телефона даже со столь качественной связью я не мог разобрать ни слова: моя У. только и мычала что-то, не сумевшая унять тревогу и беспокойство. Мне сделалось страшно, а сердце так закололо, словно я собственноручно проколол его насквозь. Впервые я слышал такой людской плач, собравший в себе столько горечи и страха. Впервые человеческое сердце мне казалось столь уязвимым местом. Впервые я услышал плач столь сильный, что от удивления не мог двигаться некоторое время: парализован был от шока. Матушка, клянусь, тогда я понял: человеческое горе – дело рук ада, забавлявшее дьяволов и дьяволиц отсюда, приводящее в смех самого Люцифера. Луна умерла этой ночью, за день до начала экзаменов. Собственными руками, самовольно закрыв для себя все пути, кроме дороги в столь жестокое место, как ад. Хотя, знаете, чем больше думаешь над этим, тем сильнее понимаешь, что места, страшнее нашей планеты, нашего мира, найти что-либо сложно. Жестокость, таящаяся здесь, и не сравнится с муками ада. Человеческое безразличие, хладнокровие – вот, что страшнее ада, матушка. Наше оружие, наше наказание; наше благословение, наше проклятие. Чем больше думал я, тем боле спокоен становился: моя приятельница упокоилась с миром, освободившись от мук земных, от жестокости человечной. Достопочтенная Луна перестала быть мученицею злобы людской, своей же злобы. Мною овладело спокойствие, но знаю я, что Луна все еще здесь, в мире людском: что-то (вернее, кто-то) так и хватается за ее руки, ноги, стирая свои собственные в мозоли. Вы правы: У. отказывалась мириться с этим. Какая несчастная душа, какой тогда беззащитной мученицею казалась… И мое сердце кровью обливалось, как глядел я на ее лицо, выражавшую всю суть боли людской. Да… Молода она была для такого, но уже поведала такое разочарование. Скажу я Вам вот что, матушка, в мире никогда не будет людей, страдающих меньше, чем сейчас. Число мучеников растет даже с одной смертью – этот процесс необратим. Черт знает, о чем думала моя приятельница в ту роковую ночь, но, послушайте! Облегчить чужие страдания невозможно путем своей погибели: забрав свои страдания с собою в могилу, человек обречет других на страдания, ничем не лучше своих собственных. Такова природа человеческая. Извините, я отвлекся… Тогда из-за столь сильного потрясения, одноклассникам Луны, коими я и У. приходились, перенесли экзамены на некоторое время, сейчас уже не вспомню точное. Все было как во сне. И не знаю, как чувствовала себя моя У. Она утеряла свою разговорчивость, улыбчивость – в ее глазах я не мог найти те же огни, что присутствовали у нее ране. Казалось, она была далеко от мира сего, вечно в своих мыслях и мечтах, где, скорее всего, была ее сестрица... У. отказывалась верить, и мы все понимали, каково для нее лишиться своего родного человека так быстро и неожиданно. Я был рядом, но ни меня, ни родителей своих она не замечала. Какой недуг поразил ее разум и сердце было известно только ей самой, что никому из нас не давало покоя. «Время – лучшее лекарство». Так я считал, но со временем ничто не стало проще, наоборот – все только ухудшалось, стремительно и невыносимо больнее приходилось каждому из нас. Время причиняло боль, словно сам дьявол играл судьбою моей У. Эта весть не уживалась в ее головушке, наоборот – травило все ее нервные клетки, да что там, организм в целом. Ей попросту не становилось лучше. На пятый день, когда были похороны моей приятельницы, я встретился с таким отчаянием людским, что мне сделалось плохо. Уже стоя в костюме черного цвета, я направился прямиком к У., желая сопроводить ее. Она не верила родителям и заперлась в комнате, не желая и слушать бредни взрослых. Да… После недолгого бродяжества по унылой улице, моему взору открылся дом У. Встретившись взглядом с обеспокоенными родителями, поздоровался и с особой настороженностью направился в сторону комнаты своей подруги. Я осторожно коснулся ее плеча, с особой заботой его поглаживая, присел на корточки, дабы видеть ее лицо. У. сидела на краю дивана, занятая каким-то детективом. Тогда, глядя на нее, все слова застряли в горле, было крайне тяжело что-то сказать. Я отвел взгляд, едва слышно, уныло сказав «скоро похороны». Мне было страшно. Меня охватила тревога. У людей есть привычка врать самим себе. Причем настолько убедительно и настойчиво, что они и сами начинают верить в свою ложь. Правда горька, она противна, но ее всегда надо принять. У. верила в то, что драгоценная ей сестрица жива. Так убедительно говорила, отрицала ее смерть, что сама поверила в свою же мечту. Моя вина такова: (она тоже есть в ее судьбе) я, как и другие, посчитали нормой ее «отнекивание» в течение первых дней. «Чьи?». То ее выражение лица, то, каким образом она спросила, прочно засели в моей памяти. Она выражала такое спокойствие, У. была столь непоколебимой тогда. Мне стало невыносимо жаль свою У. Поведение оное сильнее меня поражало с каждым днем, мне становилось страшно за нее, за судьбу, которую она собственноручно себе ломала по частям. Дверь в комнату напротив была закрыта на ключ, но даже так не была оставлена позади. Шло время, казалось, У. застряла в весне этого года. Она убедила себя в том, что ее сестрица сидит за дверью столь упрямо из-за учебы или обиды на старшую. Неоднократно я был свидетелем ее диалога со своей «Сестрицей». Слышал, как поначалу моя У. с особой теплотой что-то спрашивала, с особым разочарованием, столь пронзительно глядя куда-то за дверь после тишины в ответ. Она лишь смеялась, мол, «обижена?», потом и вовсе после повторной болючей тишины плача, взмолилась. «Пожалуйста». Так отчаянно, так настойчиво У. держала сестрицу рядом, не позволяя ей ее покинуть. И даже не знаю, насколько самоотверженно, насколько эгоистично поступала она: я не был властен оценить ее поступок. Нами всеми овладела тревога. За нее, за ее здоровье. За здоровье У. моей! Шло время, не в нашу пользу. У каких только психологов, психиатров, других специалистов не была моя У., ничто ей не помогало. Тогда и решились ее родители положить ее в психиатрическую больницу, лечебницу. Хотел бы я знать, каковы ее дела там… Возможно, она идет на поправку… Да, любила она свою сестру так сильно, что обрекла саму себя на столь муки сильные. Я знаю, как тяжело отпускать людей, прошлое, но даже отрывая собственноручно от своего сердца большую часть, оставляя все в крови, обрекая себя на боль невыносимую, позже станет легче. Страшнее этой боли смирения только боль не смирения, отрицания, несущее погибель. Погибель тебе, душе твоей. Прошлое есть прошлое, чтобы оставить его позади, а быть смелым значит иметь силы оторвать от себя ту часть души, что так прочно засела, просто потому что пришло время. Жить в прошлом – самоубийство, только такое медленное, матушка… Это поражает все твои органы постепенно, позже заставляя и вовсе задыхаться в конце. Прошлое есть прошлое. В ту ночь появилось на три мученика больше: Луна так и не упокоилась с миром, достопочтенная У. так и не смирившаяся, обрекая себя на муки адские, и я, сумевший оторвать от своего сердца гнившую боль за горе их семьи и боль исключительно моей У… – Кошмар какой, господин К! Как же так вышло?.. Жалко девочку, и сестру ее тоже. Обеих их жалко! – юноша хотел было встать, да направиться в сторону подъезда, как чужая, костлявая рука потянула край его пиджака, – Сынок, ты, наверное, сильно было любил У.?.. – Сильно, матушка, очень сильно, – К. улыбнулся, позже на лице его отобразилась сколь тоска, сколь нынешнее спокойствие, – Просто я отпускать умею. Да ладно!.. Я и роднее У. никого не найду, но меня не тяготит мое одиночество. Я скучаю по старым временам, но их не вернуть уже. Прошлое это: мне незачем трогать то, что невозвратимо. Для человека же полезнее сфокусироваться на нынешнем. – Такой молодой еще. Ты до сих пор здесь живешь? Не помню я тебя. – Нет, матушка. Я из столицы приехал. Сегодня года три назад как У. моя лечится, вот и приехал сюда… Здесь, матушка, психологию плохо преподают, мне здесь не место. Так и закончилась загадочная встреча в одном из самых заброшенных районов небольшого городка. Тогда, при свете слабо горящего фонаря, старушка увидела и, наверное, надолго запомнила улыбчивое лицо юноши. Столь страдающего, но столь непоколебимого.