Ветер вереска

      Проснулась Стефани от того, что по телу расползлась вязкая, тянущая боль, из-за которой хотелось самой стянуться с тугой узел, лишь бы ничего не чувствовать. Ноги невольно напрягались и елозили по постели. Скривившись, Стефани подтянула их к груди и обхватила себя руками. Пальцы и ладони надавили на бока и живот. На секунду показалось, что стало легче, а потом внутри опять всё скрутило.       Стефани прикусила губу, пытаясь подавить желание завыть волком, и разлепила глаза. Боль, опутавшая тело, прогоняла сон очень быстро. В казарме было ещё темно, солнце только-только встало из-за горизонта и брезжило светлой полоской за лесом. С трудом разогнувшись, Стефани приподнялась на локтях и свесила ноги вниз с кровати. Простынь от её недавних метаний сбилась и пошла складками. Перед глазами плясали цветные точки и тёмные пятна, а в голове гудело. После тёплой постели разом стало холодно и неуютно. А ещё хотелось завалиться обратно, чтобы выспаться перед долгим днём, — наверное, было только часа четыре. Но живот, ноги и даже руки сковали судороги, тут даже если очень хочется не уснёшь. Сделав глубокий вдох, Стефани потёрла висок и склонила голову. Она хмуро оглядела одеяло с простынёй, казавшиеся в полутьме сизыми, и страдальчески заскулила, когда увидела темневшее на ткани пятно крови.       Люка обнимала одеяло и дремала, забившись к самой стене, Имир тихо сопела на верхней койке, во сне она была непривычно мирной. Да и остальные девочки спали. Тихо ступив на пол, Стефани нащупала под кроватью сапоги и натянула их. Стараясь никого не разбудить, она стянула с тумбочки кофту и обвязала её на поясе поверх ночной рубашки. Глаза сонно щурились, а ещё постоянно тянуло зевать. Прикрыв за собой дверь, Стефани в одиночестве зашагала по коридору. Хотелось согнуться всем телом и сесть на корточки, чтобы хоть немножко приглушить болезненные волны. Они будто скручивали целиком и стягивали все внутренности в тугой узел. Вдобавок кружилась голова. Держась ладонью за стену, Стефани вышла на улицу и потянула носом холодный утренний воздух.       Стояла тишина. Утренняя свежесть холодила голую шею. Голенища сапог, не застёгнутые тонкими ремешками под коленями, болтались и шлёпали по ногам. Стоило минуть ворота, как стало видно над входом в лазарет маленький огонёк — это в предрассветных сумерках горел фонарь.       Лазарет в кадетском корпусе стоял чуть поодаль, чем казармы, столовая и башня с колоколом, и со стороны просёлочной дороги его закрывала деревянный забор, тянувшейся были по всей территории. Это было небольшое строение с покатой крышей и самыми чистыми окнами во всём кадетском — мыть лазарет ежедневно отправлялось по паре дежурных, так что место действительно было приятное. Три медсестры и доктор дежурили попеременно, чтобы было время на отдых. И одна из медсестёр в прошлый раз давала Стефани отвар, который должен был действовать как обезболивающее. Помогало плохо, но хоть что-то. Вот и сейчас Стефани надеялась, что ей помогут.       Обрыв безмолвно нависал над всей территорией. Стефани с первого дня было неуютно проходить мимо — казалось, что вот-вот обвалится прямо на голову, и она поспешила минуть его, хмуро оглядываясь. Дверь отворилась, впустив её в тихий сруб, и мигом в лицо дунуло травянистым запахом.       — Извините, — осторожно позвала Стефани, заглянув в палату, где стояли пустые кровати. Обычно медсёстры находились там — фасовали лекарства, мази и отвары.       Из-за шкафа выглянула Зоя, невысокая девушка с щербатым лицом. Издалека её легко можно было спутать с кадетом, но стоило заглянуть в глаза, как становилось ясно — это лицо совершенно не детское.       Зоя нетерпеливо кивнула, продолжая подвигать пузырьки на полке. Всякая уверенность растаяла, уступив место стыду. Стефани потупила взгляд и медленно, по стеночке, подошла к медсестре. Руки машинально прижали края кофты к тощим бёдрам.       — Я… Извините, мне снова нужно, — пробормотала Стефани, разглядывая пол. Немного тише она добавила: — И ткань какая-нибудь. Та, прежняя, уже рваная. Она не… Не подходит…       Тон окончательно спустился на шёпот. Лицо уже горело, а Стефани не знала, куда деть себя от отчаяния. Вроде просить помощи у медсестры не зазорно, но ей было стыдно. Дома всё было своё, родное и знакомое, а здесь — до сих пор чужое. Казалось, что всё вот-вот и закончится. И отправят всех по домам, в счастливое будущее. Но потом Стефани вспоминала, что они даже за УПМ не взялись.       — Подожди немного, — рассеяно отозвалась Зоя и зевнула, прикрыв рот ладонью.       Стефани покорно стала дожидаться, когда та освободиться. Пол под сапогами поскрипывал, что в ранней тишине звучало слишком громко. Стефани зевала и куталась в ночную рубашку, переминаясь с ноги на ногу. Иногда, при новых болезненных ощущениях, она страдальчески кривилась, сгибалась и мяла живот в попытке избавиться от них. На секунду отпускало, а потом снова накатывало.       Зоя ушла в другой конец комнаты, а потом и вовсе скрылась за дверьми в другое помещение. Стефани вконец смаялась от сонливости, пульсирующей боли внутри и головокружения. Почувствовав, как по внутренней стороне бедра течёт что-то горячее и липкое, она вспыхнула, и её всю передёрнуло. Плотно сжав ноги, Стефани сгорбилась и прислонилась к стене, а потом взялась ладонью за плотную ткань рубашки и замерла в нерешительности. «А, уже всё равно», — безрадостно подумала она, прижала подол к бедру и провела вниз, вытирая кровь. На белой ткани отпечаталось багровое пятно.       Стефани тоненько вздохнула, сползла по стенке на пол и спрятала лицо в ладонях. В дни, когда шла кровь, она даже дома не любила себя за то, что родилась девочкой. А в кадетском так и вовсе проклинала своё естество. Здесь всем было немножко наплевать, кем ты родился. Если пришёл — выполняй приказ.       Внизу всё опять больно стянуло, и Стефани принялась щипать себя за бёдра всей ладонью, вжимая колени во впалую грудную клетку. Но при виде Зои она мигом подорвалась на ноги, правда, тут же покачнулась. Медсестра, кажется, о ней забыла.       — Простите, я хотела спросить насчёт той штуки, какую вы давали, — заговорила Стефани, крутя ладонями. — Ну, горькую такую, там ещё…       Она запнулась и похлопала ладонями друг о друга, потом цыкнула и подвигала пальцами, пытаясь продолжить мысль.       — Да поняла я, поняла, — вздохнула Зоя. — Руками так не размахивай. Вот, принесла. Разбавить только надо.       — О, так это мне…       Зоя кивнула, откупорила пузырёк и опрокинула его содержимое — мутную зелёную жидкость — в кружку. Выйдя за водой, Зоя вернулась в руках с чайником и с сожалением сообщила, что вся вода уже остыла. Стефани нетерпеливо махнула рукой, сказав, что без разницы. Вода плеснулась в кружку, и запахло какой-то травой. Зоя оставила отвар, сказала, что сейчас вернётся, и снова скрылась за дверью. А Стефани прислонилась к стенке, откинула с горячего лба волосы и стала пить отвар мелкими глотками. В горле загорчило.       — Держи, — сказала Зоя, вернувшись, и протянула свёрток марли. Потом вздохнула. — Если что-то ещё нужно, приходит. Найдём.       Стефани вяло кивнула и прижала марлю локтём к боку, допивая отвар. Живот опять скрутило, и она страдальчески скривилась. Зоя почесала щербатую щёку и вдруг погладила Стефани по плечу.       — Поспи ещё. Ещё рано, рассвет едва занялся.       — Я не знаю, получится ли, — сипло отозвалась Стефани.       — Хоть попробуй. Если хочешь, могу дать снотворного, — задумчиво проговорила Зоя. — Хотя… Лучше не надо. А то сил у тебя от них не прибавится.       Стефани покивала.       — Лучше не надо, — согласилась она, неприятно нажимая под рёбрами. Казалось, что это отвлекает от другой боли, тянущей и куда более неприятной.       Зоя зевнула и кивнула на окно.       — Давай-давай, иди в казармы. Должно помочь, — бросила она, посмотрев на кружку.       Стефани ещё немного постояла, зябко передёрнула плечами и зашагала прочь. Её опять встретил свежий воздух, холодящий тело сквозь рубашку, незастёгнутые голенища опять зашлёпали по ногам.       В казармах ей показалось, что стало слишком жарко. Во рту появился кислый привкус. Отбросив кофту к форме, Стефани рваными движениями заправила волосы за уши и стала разбираться с марлей. Часть она отложила на утро и спрятала в свой шкафчик тумбочки. Она надеялась, что любопытство в казармах всё же не пересиливает приличия и чужие вещи никто не смотрит. А то как-то… Опять стыдно. Хотя вроде и не должно. Но Стефани было совестно почти от всего, что она делала, и даже больше — иногда просто от факта существования. Какая-то долговязая нелепица. Таким можно жить на свете и не извиняться?       Сполоснув руки ржавой водой, Стефани вернулась в комнату и открыла форточку, надеясь, что запах выветрится. А потом она вернулась к постели. Пятно некрасиво багровело на белом, словно порок, а ещё в воздухе запахло железом. Стало противно и захотелось перестелить всё, даже наволочку. Но время стирки ещё не подошло, а новое постельное бельё точно не выдадут. Пришлось оставить всё как есть. От бессилия Стефани рассерженно засопела и вцепилась в деревянную лестничную перекладину. Сейчас она определённо ненавидела быть женщиной. Хотя ничего женского в ней особо и не было: ни изящества, ни алых губ, ни красивой груди, ни мягкой линии бёдер. Даже женского очарования, которого Стефани так ждала — думала, оно появляется с возрастом. Но нет, ей досталась лишь дурацкая кровь, красневшая на простыне и ночной рубашке, как клеймо.       Стефани считала, что с ней что-то было не так. Может, просто нужно ещё повзрослеть? Но куда? Ей и так пятнадцать, она практически взрослая, а толку никакого. Только вытянулась. Но и то, это не на пользу. Лучше бы осталась маленькой, зато симпатичной, не выглядела бы, как несуразное блёклое существо. Почему-то соседские девочки, бывшие в детстве такие же, как она, со временем расцвели и превратились в чудо. А на Стефани природа дала сбой. Она пыталась делать вид, что всё в порядке. Выросла же? Выросла. Кровь идёт? Идёт. Женщина? Ан нет.       Отмахиваясь от грустного и неприятного, Стефани расправила простынь. Вышло это с трудом: на её часть совершенно бескомпромиссно заявила права спящая Люка. Она закинула ногу и руку рядом с подушкой Стефани, а эту самую подушку заграбастала к себе, обняв её вместе с одеялом. Появилась внезапная мысль, что стопы у неё крохотные, и как сапоги по размеру подобрали? Небось болтаются.       Стефани бесшумно вздохнула.       — Маленькая, — невольно прошептала она и легонько хлопнула ладонью по губам, не меняясь в лице.       Люка, конечно, услышать не могла — дрыхла так глубоко, что никак не разбудишь. Но мало ли… Люке бы точно не понравилось, что Стефани называет её маленькой. Она же «самая лучшая, не то что эти болваны». За болванов девочки шикали на неё и грозили пальцем, но Люка упрямо продолжала звать так парней, что были выше и толще её в два раза. Наверное, ей было виднее.       Справа спала Мина. Куда аккуратней, чем Люка, — под одеялом, голова на подушке, как положено. Во сне такая мирная девочка, и не скажешь, что днём может буйствовать по поводу распределения дежурств. Впрочем, все они были тихие, когда спали, даже Имир.       Стефани ненадолго позабыла о внутренностях, болезненно стянувшихся в ком, встала на цыпочки и осторожно прислонилась подбородком к бортику кровати. Прямо перед ней спала Имир, действительно мирно, будто даже с симпатичным лицом. Она не хмурилась, не ухмылялась и не поддевала никого, а только тихо дышала, укрывшись одеялом по подбородок. Это было что-то непривычное и странное. Стефани замерла, разглядывая бледные веснушки на носу, тонком, как кость, и растрёпанные волосы. Где-то над ухом зажужжал мотылёк. Имир засопела и заворочалась, в окно дунуло холодом.       Стефани поспешила закрыть форточку, забралась к себе на кровать и свернулась калачиком. Отбирать подушку у Люки она не стала, легла так, на тонкий матрас, обтянутый простынёй. Накрывшись одеялом, Стефани зажмурилась и стала считать до десяти. После холодного воздуха, прогулки до лазарета и умывания сон никак не шёл. Ещё и Люку что-то тревожило во сне, и она жалобно заскулила. Тихо выдохнув, Стефани подобралась поближе, уткнулась лбом Люке в плечо и приобняла её. Тёплое тело рядом подарило ощущение, что всё хорошо. В детстве, когда было страшно, Стефани забиралась в кровать к матушке и тыкалась лбом ей в плечи, чтобы её обнимали и гладили по голове. Здесь гладить никто не стал, но всё равно сделалось лучше.       Последнее, о чём Стефани невольно задумалась, было немножко глупым. На пути ко сну она провожала единственную мысль: «Почему со мной здесь дружат?»       Ответа она не нашла, хотя в засыпающем разуме кружилось разное. Потому что она кажется доброй? Потому что сама хочет подружиться, а ей просто отвечают взаимностью? Или просто потому что больше не с кем?       Стефани и впрямь старалась быть вежливой. Потому что так правильно и потому что ей самой так нравилось. Ведь куда лучше, когда все вокруг приветливы. Да и ругаться с кем-то Стефани попросту не умела. Вот матушка её могла кого угодно переспорить, она говорила так горячо и так взмахивала руками, что иногда становилось страшно. От неё Стефани не переняла ни звучный голос, ни мимику, разве что пару жестов. Да и те на фоне материнских выглядели вяло.       Солнце мигнуло сквозь лес, скользнуло по стене, и Стефани укрыла одеялом с головой и себя, и Люку. Отвар стал действовать, и внутри всё понемногу перестало болеть.

***

      К утру небо затянуло облаками. Зазвонил колокол, вслед за ним раскатисто прогремел инструкторский голос: «подъём!», а после кто-то шумно потянул носом воздух.       Выспаться почти не удалось, и Стефани хмуро зевнула, кутаясь в одеяло. Люка сонно потёрла глаза и привалилась к стенке, норовя снова задремать. Мина весело унеслась на кухню, пообещав сказать, что будет на обед. Стефани спрятала взгляд и в унынии стала одеваться. Даже заплетаться не хотелось, и она подвязала волосы сзади лентой. Ушла она последняя, боясь оставить постель, и только когда все девочки убежали в коридор, стуча сапогами, Стефани спешно натянула куртку, затолкала ночную рубашку под подушку и выскользнула следом. Когда строй выровнялся на плачу перед Шадисом, её чуть не вывернуло изнутри. Наверное, стоило снова наведаться к Зое.       — Ниже, ниже, сопляки, — всё время напоминал Шадис. Подойдя близко к строю, он поставил сапог кому-то на спину и надавил. — Ниже!       Кадет охнул, припав к самой земле, и выпрямить локти больше не смог. Стефани сглотнула подступивший к горлу страх и уставилась на куцый клочок травы под собой диким взглядом. До неё Шадис вряд ли бы дошёл — Стефани была почти в конце строя, но всё равно сделалось худо. Ослабевшие руки била сильная дрожь, и она думала, что сейчас поломается.       Когда дело дошло приседаний, оказалось, что может быть ещё хуже. Шадис точно позабыл свою человечность или в кадетском так же сильно ненавидел эту муштру, так что решил сейчас отыграться. Он велел обхватить друг друга за плечи и приседать так, пока ему не надоест. Кадетам по бокам Стефани не очень повезло оказаться рядом с такой дылдой. Она страдальчески скривилась, пытаясь не уронить рук с худых плеч. Шеренга тянулась до другого края плаца и нестройно приседала под команду Шадиса. А ладони постоянно норовили соскользнуть, ещё и локти заболели. Когда счёт дошёл до двадцати, ноги отказались сгибаться. Голова закружилась, а Стефани, кажется, просто повисла на кадетах рядом. Строй нарушился, руки упали. Мальчики недовольно цыкнули и смерили Стефани недовольными взглядами, но ничего не сказали и вернулись в шеренгу.       А к пробежке сил не осталось никаких. У Стефани и так регулярно темнело в глазах, но сейчас стало совсем плохо: мир перед ней потерял краски и поплыл, ощущение пространства потерялось. Матушка говорила, что это от того, что она растёт: тело уже вытянулось, вот крови на него и не хватает, и до головы та не добирается. Стефани от этого объяснения было не особенно легче. Ещё и в боку закололо. Доковыляв до деревянной пристройки, организованной под прачечную, она привалилась спиной к глиняной стене и схватилась за бок. Кадеты недоумённо оглядывались на неё, пробегая мимо. Шадиса, слава Стенам, было не видно.       Кто-то отделился от недружного строя и подошёл, расплываясь бурым силуэтом. Стефани сделала глубокий вдох и присмотрелась. Оказалось, что это Имир. Она упёрлась ладонями на колени и уставилась Стефани прямо в лицо. Опять перед глазами заплясали мушки.       — Ты ж сейчас сдохнешь, а, — безразлично бросила Имир.       — Ты не первая, кто это пророчит, — хрипло отозвалась та. — Я не… не умру. Не надо так говорить.       Имир недоверчиво хмыкнула: «ну-ну», отвернулась и бросилась дальше. А Стефани сползла по стенке на землю, испытывая какое-то странное ощущение: тяжесть исчезла, руки словно взметнулись вверх, а тело испарилось. По затылку и стопам побежали мурашки. А потом вспыхнула темень, исчерченная тусклыми линиями, и все силуэты слились в один.       Очнулась Стефани под чужой шёпот и на траве. Дёрнувшись, она стукнулась макушкой об стену и заскулила, схватившись ладонью за голову. Собравшись перед ней кружком, над Стефани склонились четыре девочки, причём весьма обеспокоенные.       — Проснулась! — визгнула Люка и с усердием потянула её за руку. — Пошли, пошли быстрее, а то старикан нас запинает.       — Не трогай её! — возмущённо велела Ханна, шлёпнув девочку по руке. — Иначе она сейчас вообще отъедет. Эй, Стефани, ты как?       Как она, Стефани не знала. Она помотала головой, вытянула перед собой ноги и помассировала виски.       — Я упала?       — Ну… Грохнулась, — честно ответила Ханна.       — О…       — Ага, — уныло кивнула Сандра, глазея на Стефани.       — Но Шадис пока не видел, — обрадовала Рут. — Он вообще про нас забыл. Кажется.       — Его тут нет, — закивала Ханна, — а…       — А ещё скоро завтрак! — перебила её Люка, замкнув круг.       Стефани моргнула и шумно вдохнула.       — А давно я… грохнулась?       — Не-е, меньше минуты. Тебе больно?       — Не знаю. Вроде нет. Хотя голова болит.       Девочки сочувственно переглянулись, Рут даже вздохнула. А потом за их спинами замаячил кто-то высокий.       — Там построение, Шадис, он… Он пока на плацу, но инструкторы могут пересчитать, как на прошлой неделе. Вдруг они заметят, что… Ну, что вас нет, — запинаясь, проговорил Бертольд. Он немного помолчал, словив на себе любопытные взгляды девочек, и тихо добавил: — Вот. Поторопитесь.       — А, и ты тут, — пробормотала Стефани. Видимо, сегодня был просто хреновый день. Все успели поглазеть на её тщетные попытки быть кадетом.       Она опёрлась о стену, встала и едва не брякнулась обратно, когда ноги подкосились. Боже-Боже-Боже, заберите отсюда.       — Стефани, тебе точно нормально? — взволнованно прошептала Сандра, цепляясь за её правую руку.       — Сходи к медсестре, — посоветовала Рут, обхватив её за левый локоть, и доверчиво заглянула в глаза. — Она поможет.       — Или свистни чужое печенье, вроде на обед будут давать, — добавила Люка. — Это хоть настроение поднимет.       Это вконец испортило настроение. Какое печенье, какая медсестра… Она сама разберётся. Ещё не хватало, чтобы начались расспросы. Ей и так было совестно, а тут ещё они…       — Да в порядке я, — отозвалась Стефани, чувствуя раздражение. Она отодвинула девочек от себя мягким движением, стараясь не хмуриться, и нарочито бодро зашагала на плац. — Всё. Не трогайте меня.       Нехотя обернувшись, она заметила, как девочки растерянно переглянулись, а Бертольд опустил непонятный взгляд.       Они её больше не трогали. Тронул её инструктор Вергер, обучавший рукопашному бою. Он вечно ходил с хлыстом и стегал кадетов, словно лошадей, когда те делали совсем уж плохо. Друг с другом кадетов пока не ставили — мол, слишком уж большая честь. Вместо товарищей приходилось дубасить деревья, да так, что тело потом неделю украшали синяки самых разных расцветок. Бедные берёзы, ничего не сделавшие ни кадетам, ни Вергеру, молча сносили удары, пока кадеты, стиснув зубы, раз за разом впечатывали в белоснежный ствол то руку, то ногу. Когда инструктор отходил к другим, старались передохнуть и касались дерева едва-едва, почти ласково, но когда он шагал мимо, ребята старались так, что казалось — сейчас услышишь, как треснут кости.       Берёзы было жалко. Стефани иногда думала, что все деревца — это погибшие люди. Они умерли, а расставаться с миром не захотели, вот и поселились здесь. А теперь их бьют ни за что. Когда не получилось ногу от земли, Стефани пожалела и берёзу, и себя, остановилась и перевела дух. Слишком поздно она услышала, как сзади шуршит трава. Инструктор велел прекратить и задумчиво коснулся шершавого ствола, а потом обернулся и замер.       — Я как вас учил? — страшно спокойно поинтересовался Вергер.       Стефани хмуро глазела себе под ноги, иногда поднимая взгляд чуть повыше — на сапоги инструктора. Выше она побаивалась. Никто не откликнулся. Голос Вергера снова разбил шелест листьев.       — Я как вас, подонки, учил?       И тон его мигом взлетел, превратившись в громовые раскаты.       Пожалуй, Вергера Стефани не любила даже больше, чем Шадиса. Краем уха она услышала приказ продолжать, но так и осталась стоять. Пальцы погладили шершавую кору. И вдруг, словно в отместку за нелюбовь, по спине прилетело чем-то. Когда она вскрикнула то ли от боли, то ли от страха, едва не влетев в ствол, и обернулась, стало ясно — ударил её хлыст. А надо было бить первой, но не только не Вергера — берёзу. «Бей, бей!» — зазвенел в ушах его голос вместе с обещаниями, что иначе он сам возьмётся за Стефани, да так, что родная мать не узнает.       На ноге опять ощутилось что-то вязкое. Снова кровь. Почему так невовремя… А тут уже не ночь, и вокруг всё кадетское. И Вергер.       Стефани впервые нарушила приказ и не стала пытаться истязать берёзу. Кричать от гнева она не умела, поэтому и не стала. Стефани просто отошла к соседнему дереву, не выпуская Вергера из поля зрения, а потом бросилась прочь, спотыкаясь на кочках.       — Кадет, назад! — раздался окрик Вергера, рассеявшийся в жарком воздухе.       Стефани была так зла, что даже не обернулась. Почти не чувствуя ног, она бежала всё дальше, прочь от рощи. Пару раз почти упала, но всё равно торопилась дальше. Куда угодно, хоть в казармы, хоть на Шадиса наткнуться, только дальше от кадетов и Вергера.       Вдогонку раздались неразборчивые крики. Рвано дыша, она схватилась за бок, в котором опять закололо. Во рту стало кисло, а в носу защипало. Она бы заплакала, если бы не знала, что делать дальше. Но дело на ближайшие часы у неё уже было. Стефани решила, что ей нужно отыскать место, где есть много воды. И не прачечную, где её найдут, а что-нибудь тихое. Как, например, заводь за холмом.

***

      Мимо, совершенно не страшась, проплыла утка, а за ней выводок утят. Подросли уже, стали самостоятельней, теперь плывут чуть поодаль и деловито оглядываются. Рядом, на маленьком камне лежал потрескавшийся обмылок грязно-жёлтого цвета. Его Стефани тайком утащила из прачечной. Она сидела на корточках у илистого берега и пыталась оттереть кровавое пятно с ночной рубашки. На валуне чуть поодаль лежали штаны. Вода то наплывала, то опять уходила назад, открывая мокрую зеленоватую землю, и шлёпалась о сапоги.       Она развернула прачечную прямо здесь, потому что хотелось побыть одной. Вот вообще без всех. Хотя с утками было неплохо. Дневной колокол уже звонил, созывая на обед, но Стефани упрямо пропустила его, решив, что до самого ужина не покажется. Да и вряд ли бы удалось поесть — казалось, что её после первой ложки вывернет наизнанку.       От воды пальцы коченели, а рубашка никак не хотела отмываться. Пятно побледнело, но стало каким-то бурым и на этом остановилось. Казалось, уже не сойдёт никогда. Стефани распрямилась во весь рост, выгнулась в спине и потрясла затёкшими ногами, заставляя юбку колыхнуться. А потом снова принялась за стирку.       Стояла приятная тишина, слышался только тихий плеск воды о берег да шелест листвы. Рубашка со штанами лежали на валуне, освещённом солнцем, а Стефани примостилась рядом, на камнях, и сидела, обняв колени. Уток стало больше, и они с любопытством подплыли к краю заводи, глазея на Стефани. Двое селезней не поделили что-то, и один принялся гонять другого, вздымая тучи брызг. Они расшумелись, громко крякая, и вдруг полетели прочь. Остальные неспешно поплыли за ними.       — Га-га, — передразнила Стефани, провожая уток взглядом. Беспечные, мирные создания.       Распущенные волосы, подхваченные ветром, скользили по спине, плечам и шее, щекоча кожу. Стефани надоело их убирать. Пробиваясь через кроны, солнце светило в лицо, будто звало играть. Но такому уставшему существу, как Стефани, было не до игр. Она выдохнула и уткнулась носом в колени. Ладони скользнули вниз по ногами и накрыли лодыжки.       Внезапно ей показалось, что рядом происходит какое-то движение. Стефани настороженно обернулась. В роще кто-то пробивался сквозь валежник и кусты, даже вон, ветка качнулась. Что-то хрустнуло, а потом из-за кустарника показалась ладонь. Едва не свалившись в ложбину за упавшим ясенем, Бертольд цыкнул, перепрыгнул через сухие ветви и начал спускаться с пологого холма.       Стефани ухватилась за рубашку со штанами и стянула их на бок валуна, а сама склонила голову, следя за Бертольдом.       — Привет, — бросил он, отряхивая руки от коры. — Я тут… Нашёл тебя.       — Ага, — кивнула Стефани, — и мне интересно, как.       — Ну, а где ещё-то. Больше тебя нигде не было, даже в столовой, — промычал Бертольд и виновато пожал плечами.       Стефани поднялась на ноги и невольно кивнула.       — А искал зачем?       — А, там это… Тебя девочки звали, — бросил он и нахмурился. А потом добавил: — Мне кажется, тебе лучше вернуться. А то инструктор…       Ну вот, опять инструктор. И не важно какой, хоть Вергер, хоть Шадис, хоть Казиник… Они никого не хотела видеть, чтобы ни перед кем не отчитываться. Хотелось простой передышки хоть на один день. Потому что казалось, что иначе она сойдёт с ума. И досада ударила через край.       — Ох, почему все ко мне лезут! — взвыла Стефани, вцепившись пальцами в волосы.       Бертольд недоумённо покосился на неё, переминулся с ноги на ногу и пробормотал:       — Да я не лез… Я просто помочь хотел. Вдруг неприятности будут.       Шумно дыша, Стефани с силой провела ладонями по юбке, не зная, куда деть нарастающий гнев. Злиться она ведь не умела. Бертольд заломил руки и замер, а потом вздохнул.       — Не понимаю. Сначала что-то про дружбу говоришь, — буркнул он, пряча взгляд, — а потом так… Ладно, как сама знаешь.       Он с досадой махнул рукой и развернулся.       Стефани застыла, открыв рот, но так ничего и не сказала. Ну вот. Сначала Бертольд, а теперь и она ведёт себя, как дикий зверёк. Пыталась найти общий язык и сама же перечеркнула всё, когда он попытался сладить.       Едва не споткнувшись о корягу, она бросилась за ним и схватила за плечо. Бертольд вздрогнул, перехватил её руку и вздёрнул вверх, потом охнул и отпустил.       — Прости. Я случайно.       — Да, на рукопашке тебя похвалят, — пробормотала Стефани.       — Да не думаю, — безрадостно бросил он и скользнул по ней взглядом. На тон ниже Бертольд спросил: — Всё-таки… Что-то случилось?       Стефани мотнула головой.       — Ну да, — хмыкнул Бертольд. — Видно.       — Да я… Знаю, прости, если обидела, — раздражённо ответила Стефани. — Просто всё идёт вообще не так. Я… Я устала.       Она вскинула руки к небу, потом схватилась за голову и застонала, опустившись на камень. Захотелось расплакаться, но вместо этого Стефани разом выдала всё.       — У меня ничего не получается, я тут как… Как пятое колесо телеге. Понимаешь? Девочки младше, но у них всё вроде легко. Или они просто сильнее, я не знаю. Младше, но сильнее и выносливей, — всхлипнула она и царапнула мох на камне. Подавив вздох, Стефани угрюмо добавила: — Или это я слишком слабая. Но мне кажется, что я попросту лишняя. И неправильная… Понимаешь?       Она обернулась, щурясь от солнца. Бертольд молчал и хмурился, роя носком сапога землю.       — Ну, это я понимаю, — наконец ответил он. — Я всю жизнь лишний и неправильный. Даже родился вон… Не там.       Стефани удивлённо хмыкнула.       — Где?       — Да-а… Было дело, прошло уже. Не так это и важно, — с досадой бросил Бертольд и пнул землю. Влажные комья отлетели в сторону заводи и с шумом плюхнулись в воду, подняв брызги. Сизая гладь пошла кругами.       Спрашивать дальше Стефани не стала — понимала, что ему было бы неприятно. Да и ей самой бы стало тягостно рассказывать о семейных неурядицах. А Бертольд если захочет, сам поделится. Они пока не так уж и близки. Одно дело Райнер, друг детства, и совсем другое — девочка из кадетского, с которой они знакомы чуть больше пары месяцев. Хотя, может он и Райнеру не всё говорит. Тогда, под яблоней, Бертольд ясно дал понять, что некоторые вещи предпочитает оставить при себе. Может, в другое время Стефани и не разделила бы это мнение, но уж точно не сегодня.       — Прости, если что, — тихо сказала Стефани.       Бертольд махнул рукой и поскрёб затылок, не поднимая головы.       — Да ладно. Чего я только не слышал… Но мне приятно.       Стефани вяло улыбнулась. Бертольд повторил за ней и даже усмехнулся, но потом вдруг спросил:       — А чего ты не в форме?       — Да я… Вот, — пробормотала она, подхватила с камня рубашку со штанами и прижала их к себе.       Бертольд округлил глаза, поменялся в лице и сипло заговорил:       — А… Кровь? Это ты так на тренировке с Вергером? Ты… ты была у врача?       Стефани замахала руками и опустила голову, пряча вспыхнувшее лицо.       — Нет-нет! Не из-за тренировки, это просто… просто так бывает, — пролепетала она, чувствуя себя глупее некуда. Сгорбившись, она прижала руки с одеждой к груди и прошептала: — А в лазарете была. Зоя помогла.       Бертольд поморгал, глядя на неё с недоумением, а Стефани едва ли сгорала на месте, чувствуя, как пылают лицо и шея. Вдалеке, над широкой рекой, одиноко крикнула птица.       — Я просто… Я девочка, — сипло выдавила она, и это далось ей с большим трудом.       Тело отяжелело и сейчас, казалось, провалится прямо в рыхлую землю. Между ними сгустилось напряжение, а голова вдруг закружилась. Бертольд вдруг ахнул, запрокинул голову, спрятав лицо в ладонях, и прошелестел одними губами: «А, девочка… Я забыл».       От этого стало немножко смешно. Стефани улыбнулась краем рта и подняла взгляд. Поймав его, Бертольд несмело, будто бы натянуто улыбнулся в ответ. Его пальцы беспорядочно перебирали край куртки, сгибая и разгибая краешек. у Стефани плохо получалось собрать мысли вместе, и в голове раз за разом крутилось одно: «Уходи. Нет, стой. Не уходи». Даже стыдно как-то быть перестало, и началось оно, неглубокое и простое, — всё равно.       — А это вообще… Ну, больно? — осторожно спросил Бертольд. Понизив голос, он добавил: — Я думал, что очень.       — Как повезёт. Мне больно, — глухо отозвалась Стефани. — Но чего уж… Живая пока.       — А нет штук, которые бы помогали? Таблетки или…       — Да есть-есть, Зоя давала уже.       — О, вот как, — отозвался Бертольд и кивнул. Почесав щёку, он уставился на Стефани и предложил: — Может, пойдём обратно? Давай скажу Шадису, что тебе плохо. А ты в лазарет.       Бертольд склонил голову, и взгляд его сделался наивным. И правда, пора было возвращаться. Стефани перекинула одежду через руку и зашагала за Бертольдом. Перебравшись через валежник, он поколебался, потом подал ей руку. Стефани невольно улыбнулась и ухватилась за узкую ладонь. Чувствовать опору, когда всё тело шатало, было приятно. Да и вообще, ей стало легко, будто и не было этого дня. С Бертольдом стало не так уж и уныло.       Он отодвинул ветку и пропустил Стефани вперёд.       — Ой, спасибо. Знаешь, с тобой вообще здорово, — улыбнулась она. — Надеюсь, мы и правда подружимся.       Бертольд в ответ хмыкнул что-то неразборчивое, потом сказал:       — Посмотрим. Не знаю, что такое хорошее ты увидела, но спасибо.       Это Стефани решила оставить за завесой тайны. В вышине летали с ветки на ветку маленькие пташки, заводя свои трели. Заводь осталась позади, забрав с собой тяжесть долгого дня.