Впусти меня

      Самым страшным было не то, что тьма окутывала неощутимым коконом, льнула, обволакивала и не давала свободно вдохнуть. А то, что здесь как никогда прежде ощущалось одиночество. Он парил в невесомости бескрайней вселенной — холодной, мертвой, безучастной. Будто сама Смерть забрала всех, оставив лишь его одного на потеху себе. Он ничего не ощущал, не видел, не осязал. Лишь тишину. Она, вязкая и липкая, запечатывала уши словно воском. Абсолютная пустота, где царило ничто, и он ощущал себя абсолютным ничем. Возможно это длилось мгновения глубокого сна, а может продолжалось вечность. Даже время там было иным, тянулось бесконечными нитями — без начала и конца.       После таких снов Видар просыпался с частящим сердцебиением, сорванным дыханием и заледеневшими ногами. Кожу покрывал вязкий пот, а в голове еще некоторое время царила ватная пустота. И лишь потом в сознание вторгались звуки окружающей жизни: завывание ветра, шум прибоя, надрывный крик птиц, скрип старых ставен, скрежет флюгера. Привычные отголоски реальности.       Он боялся подходить к зеркалу и смотреть на свое отражение. Ему казалось из зазеркалья на него пялится тьма, тянет щупальца и готова утащить в свой мир — ждет только возможности, словно затаившийся зверь свою жертву. Страх стал постоянным спутником, впивался в нутро острыми жалами, изнурял, лишал сил и не давал трезво мыслить. Пугало все: пустота, одиночество, бессилие и обреченность.       Образ Ингара растворялся и с каждым днем становился неуловимее. Видар часто просматривал те несколько фотографий, что у него остались. Держал дрожащими руками смартфон и вглядывался, вглядывался в экран, словно пытался на сетчатке глаз выгравировать родное и любимое лицо. Почему он не сделал сотни фото? Чтобы сейчас можно было просматривать их и впитывать все детали. А все что ему осталось: лишь несколько кадров и бездна внутри. И разливалась ядом мысль: «он ушел, его больше нет и это твоя вина». Его вина. Как жить с тем, что Ингар гнил в земле, а он все еще дышал? И кто виноват, что Видар не справился с потерей, что его разум отказывался принимать реальность. Раз за разом он убегал от себя, от своих мыслей, от невыносимой сосущей тоски и чувства вины.       Альтернативой, но не отдушиной, стала тьма, которая подкрадывалась все ближе, наступала и грозила поглотить. И Видар не был уверен, что сможет ей противостоять, а главное — захочет ли. Поначалу он боялся ночи, снов, которые не давали отдыха, а лишь выматывали. Иногда пытался не спать насколько хватало сил. Бредил от усталости, мысли путались. Бродил призраком по моренным холмам с пустым взглядом, бессвязно бормотал извинения в пустоту, проклинал всех живых.       Видар не понимал, почему смерть его не настигла. Почему обошла стороной? К чему эта агония, доводящая до исступления, сводящая с ума? Он хотел к брату, к тому единственному кого любил больше всех в этом мире. К единственному, кого любил такой неправильной мучительной любовью.       Иногда хотелось кричать. Заглушить мысли, выплеснуть напряжение, воззвать о помощи. Но он не знал как. Он отмечал старым балисонгом прожитые без Ингара дни на внутренних сторонах бедер. Долго рассматривал старые метки и завороженно следил за алыми змейками новых. Боль заземляла, давала почувствовать, что он еще жив вопреки всему. И понимал, что уже на грани, и та черта, отделяющая от безумства, совсем рядом — в одном росчерке лезвия, в одном шаге до обрыва, за тонкой мембраной между ним и тьмой.       Он снова плыл в вязкой субстанции. Он кричал до боли в груди, но изо рта не вырывалось ни звука, даже казалось что нечто просто затапливает рот, будто он тонул в холодных водах моря и одна волна за другой накрывала, толкала вглубь, а ледяные хрусткие пласты могильной плитой наваливались сверху. Он бежал и стоял на месте. Он широко распахивал глаза, но был слеп, он напрягал слух, но ни одного звука в этой пустоте не было. Все чувства отсекло, словно их и не было никогда. Он родился слепым, глухим, немым, без рук, без ног. Бесполезный комок оголенных нервов, боли и вины.       Неясный шорох после бесконечности беззвучья сначала показался мороком обессиленного сознания. Но затем повторился снова. И снова. Шуршание и потрескивание. Тьма была живой. Она шевелилась, приближалась, шептала.       Прикосновение к плечу — легкое, едва уловимое. Горячее дыхание за спиной. Словно чья-то рука прошлась по волосам. Влажным мазнуло по скулам. «Кто ты?» — попытался произнести Видар, губы беззвучно шевельнулись. Но его услышали.       — Я пришел на твой зов, — раздалось сбоку.       Странный тихий, чуть шипящий голос. Страх стянул узлом нутро. Кого он призвал в этой тьме, кто пришел на его беззвучный зов? И почему сейчас? Поначалу он звал, орал мысленно, призывая хоть одну живую душу. Иногда думал, что это персональный ад за его грехи, за его любовь и ненависть, за жажду тепла. За желание недопустимого. За ту единственную ночь.       По губам мазнуло шершавым и теплым. Повеяло свежим воздухом. И наконец Видар смог вдохнуть полной грудью, а не задыхаться.       — Кто ты? — снова повторил он и вздрогнул от звука собственного голоса, непривычно глухо прозвучавшего в этом месте. Но он мог говорить.       — Конечно ты можешь говорить, — тихо рассмеялось невидимое существо. — Разве важно кто я? Всему нужно дать имя?       — Ты настоящий? — задал Видар более насущный вопрос. Может он все же сошел с ума в этой пустоте и разум сыграл с ним дурную шутку. Но даже если это лишь галлюцинация — не важно. Лишь не парить в давящей тишине наедине со своей болью.       — Это сложный вопрос. А ты настоящий?       — Да.       — Уверен?       Видар вздрагивал от каждого, словно случайного, прикосновения. Его изучали, проверяли реакцию? Но он по-прежнему не видел ничего и не ощущал тверди под ногами. Но чужое присутствие приносило облегчение.       — Здесь — нет.       — А где уверен?       — В реальной жизни.       — А почему ты думаешь, что там реальная жизнь, а здесь — нет?       Видар не знал что на это ответить. Это место отобрало у него все, что делало его живым существом, отобрало все чувства, оставило лишь мысли и эмоции. Но там, где он существовал и ощущал… Уже давно даже не живым, лишь оболочкой. Но эта реальность ему не нравилась. Она была чуждой, пугающей, враждебной.       — Как и там? — вторил мыслям тихий голос. И правда, не было ему нигде места, ни в одной из реальностей без Ингара.       — Ты читаешь мысли?       — Можно сказать и так.       Невидимый собеседник то удалялся, то приближался. Голос и шорохи раздавались, казалось, ото всюду: сверху, снизу, сзади, спереди.       — Я могу тебя увидеть?       — А ты к этому готов?       Видар задумался. Готов ли он увидеть саму сущность тьмы?       — Я не знаю, — честно признался он.       И его легко подтолкнули вперед. На этот раз пробуждение было плавным и легким.       Следующей ночи Видар и ждал и опасался. Он не знал кому принадлежал голос. Может это сама Смерть наконец с ним заговорила со скуки от монотонной извечной жатвы. Или он и правда сошел с ума?       Или это все же наказание? Он умер и теперь будет бесконечно проживать один и тот же отрезок своей жизни. С того момента, как… Прошло семь месяцев и пятнадцать дней. Он считал. За каждый прожитый день на его теле начертана отметка, словно узник в тюрьме отсчитывал дни до свободы. Только ему свободы не видать.       В ту ночь Ингар шептал его имя именно так, как всегда мечталось. Рот был сладким словно горным медом намазан, кожа — нежной и влажной, а весь Ингар — отзывчивым и горячим. В первый раз все произошло слишком быстро, скомкано и немного неловко: припухшие губы, ладони в чужом семени, растрепанные волосы и сбитое дыхание. Второй раз был неспешным, но не менее жарким. Они буквально впитывали друг друга, сливались, наслаждались моментом, которого как оказалось давно ждали оба. Грязно, неправильно, противоестественно, незаконно — им не было дела до этого. Их впереди ждали ночи полные жара и желания. Но, наверное, они и вправду нарушили некий закон бытия. Иначе откуда тогда на ночной дороге взялся олень? И все что помнил Видар далее: крик Ингара, визг тормозов и недолгий полет. Видар очнулся в больнице, а его брат… Остался где-то там.       Если бы в тот день они не сделали тот последний шаг, Ингар был бы жив. Он не отвлекался бы от дороги, не смотрел бы пьяными от любовной горячки глазами на Видара. Он бы… Все еще был бы рядом.       Тьма больше не пугала. Она по-прежнему окутывала, укрывала, но больше не казалась враждебной. Она была живой и теплой. И ласковой. Теперь ее хотелось впустить, заполнить себя до предела, раствориться в ней, слиться. Что бы там ни дышало в глубине, оно дарило забвение, которого так не хватало.       — Ты больше не боишься? — голос звучал тихо, чуть хрипло, с придыханием. От него волоски на затылке поднимались, но это было приятным ощущением.       — Нет. Может ты все же покажешься?       Видар не знал что ожидал увидеть. Мрачную ли фигуру с глубоко надвинутым капюшоном и косой, древнюю сущность, неописуемо ужасную и уродливую. Может самого верховного бога с вороном на плече. Но только не это.       — Нет, — замотал головой Видар. — Нет-нет-нет.       — Почему ты испугался? Этот образ самый яркий в твоей голове. Разве ты не хотел увидеть это лицо снова?       О, боги знают как он хотел! Он отдал бы все на свете за то, чтобы снова увидеть смеющийся взгляд дымчатых глаз и эту кривоватую ухмылку.       — Ты не он, — тяжело сглотнул Видар.       — Почему ты так думаешь?       — Он мертв.       — Что есть смерть? Всего лишь переход.       Видара выбросило из сна так резко, словно машину с автострады после столкновения с грузовиком. А в груди что-то ныло и давило. Ингар…       Это обман, всего лишь обман. Уловка, ложь, наваждение! Ингара нет. И видеть его образ, который явила тьма, словно костюм надела, было невыносимо.       Но он солгал бы себе, не признав, что сердце трепыхнулось радостью, когда он увидел знакомые черты. Какой-то частью он поверил в ту реальность, где его брат был живым и снова насмешливо щурился.       Видар сопротивлялся, отрицал, отталкивал и бесконечно твердил себе и непонятной сущности с лицом брата, что все это обман. Он словно жил в двух мирах. В одном его Ингар был рядом, а в другом — не осталось ничего за что стоило бы держаться. Он висел на краю обрыва, цеплялся онемевшими пальцами за мерзлую землю, пытаясь удержаться. Кожа кровила, ногти ломались, сил почти не осталось. Почему он все еще держался? Зачем? И пальцы разжались, а вдали раздался смех.       — Впусти меня, — шептала тьма ласковым голосом. — Впусти, впусти… Родные губы касались шеи, скул, висков и лба. Проходились лаской по ключицам в вырезе рубашки. Пальцы пробирались к животу, бедрам, паху. Теплая плоть, покрытая чешуйками, ластилась и пробиралась внутрь.       Впусти, впусти, впусти.       Видар не спал, но образы из сна вились дурманящим туманом в голове. Соблазняли и манили. Он смотрел на свое отражение в большом зеркале: под глазами залегли глубокие тени, черты лица заострились, зрачки расширились, а тонкий ободок радужки мерцал чуждой яркой зеленью. Кровь бежала внутри быстро-быстро, сердце трепыхалось, замирало и снова частило. Внутри что-то распирало и скреблось. Боли не было, лишь щекотное раздражение и желание сорвать кожу и дать выход тому, что рвалось наружу.       Впусти, впусти, впусти!       Балисонг привычно лег в ладонь. Левое предплечье ослепило алым росчерком.       Давай, последний шаг. Еще немного. Ты знаешь, что нужно сделать.       Он выводил старые руны на зеркале чернилами из своей руки. Чертил пальцем быстро, резкими дергаными движениями, словно через силу и даже сопротивляясь. Бесстрастное стекло отражало дрожащего Видара и впитывало руну за руной. Гладь пошла рябью как водное полотно сурового моря за окном. Ожила, задышала, потемнела. Отражение подернулось дымкой. И уже из тьмы на него смотрело лицо Ингара.       — Иди ко мне.       По губам прошелся раздвоенный язык, глаза вспыхнули желтым, вертикальные зрачки завораживали недвижимым пристальным взглядом. Соткалась рука, переливаясь темными перламутровыми чешуйками. Видар завороженно потянулся навстречу и застонал, когда по кровоточащему порезу влажно прошлись губы, тщательно подбирая капли влаги. Боль уходила, растворялась, рана затягивалась, а по венам хлынул жар.       — Ты меня впускаешь?       — Да, — прошептал Видар.       На миг пронзило страхом, что он открыл дверь тому, кого не стоило впускать в этот мир. Он заглянул во тьму, в само время. Видел жертву, распятую на каменном холодном алтаре. Видел жреца, отдающего свое семя и забирающего чужие жизни. Видел бога, что питался кровью, радостно принимал добровольно отданную плоть. С одинаковой радостью совокуплялся и уничтожал этот мир в назначенный час.       Стоило бы воспротивиться. Но он слаб, он человек. И всего лишь хотел ощутить вкус любимых губ.       И ощутил. Его распяло, вмяло в податливую твердость. Его рот целовали, вылизывали, трахали, он мог лишь задыхаться от возбуждения. Одежда клочками осела на пол. Вся кожа горела от грубой ласки. Что-то влажно скользнуло по ноге, бедру, очертило паховые впадины, жарко и туго обернулось спиралью вокруг члена, сжало, ритмично задвигалось. Руки вздернули вверх, а ноги широко развели. По спине словно когтями провели, не раня, но давая понять у кого здесь сила и власть.       — Столько боли, — раздался шепот, а по шрамам щекотно прошлось влажное, словно вылизывало шершавым языком, стирало отметины, забирало зарубцевавшуюся боль.       Видар потерялся в ощущениях. Он парил в невесомости, в жарком коконе, чувствовал чужие прикосновения каждой клеточкой тела. Он не мог ничего сделать, лишь отдаться этой тьме, впустить ее в себя, ощутить как изнутри распирало удовольствием, как в его тело входил жар. Он плыл на волнах, он летел в облаках, он падал в пропасть. А его поддерживали тысячи рук и губ. Ласкали изнутри и снаружи. Выпивали силы и саму жизнь.       — Теперь тебе не будет больно, — шептали в перерывах между поцелуями и жесткими толчками, выбивая яркое удовольствие.       И Видару не было. Он кричал от наслаждения, выгибался и растворялся во тьме, отдавая всего себя Ингару, который тянул к нему руки из тьмы и знакомо кривил губы в усмешке.       — Я иду, брат, — прошептал Видар.

Октябрь, 2021.