Я солдат!

      Тени засохших веток танцуют на стенах старой, местами залатанной палатки. Полусгоревшая свеча, отдавая все свои силы, освещает небольшое пространство тёплым жёлтым светом.       Антону тут комфортно, удобно. Создаётся впечатление, что ничего страшного снаружи не происходит, и сейчас, где-то недалеко за пределами палатки, не идёт война, не готовятся высшими умами планы военных действий. Он лежит на коленях любимого человека, прикрыв глаза и вдыхая сухой воздух.       Арсений пропускает сквозь пальцы золотые пряди Антона, немного оттягивая их в сторону. Волосы в свете свечи действительно выглядят как золото — не меньше. Он чуть хмурится, завидев на лбу Шастуна непонятное пятнышко около потемневшего синяка, и принимается аккуратно его оттирать, стараясь не делать ему больно. Антон закусывает щёку изнутри, громко выдыхая, и Попов перемещается кончиками пальцев на мешки под глазами. Он едва очерчивает их, недовольно качая головой.       Антон приоткрывает один глаз, глядя на своего мужчину:       — У тебя такие же, чего возмущаешься?       Арсений тепло улыбается, несмотря на застывшую в глазах боль.

Я не спал пять лет и у меня под глазами мешки

Я сам не видел (Но мне так сказали)

(Я солдат)

      Свеча начинает коптить. Он нагинается и оставляет на подбородке лёгкий поцелуй.       — Ich muss gehen…  — шепчет, — Die Morgendämmerung kommt , — он встаёт с кучи тряпок, отдергивая черную футболку, и взъерошивает волосы Антона. Всё-таки к ним у него особая страсть.       Шастун недовольно морщится, принимая позу лотоса и глядя на Попова сверху вниз.       «Ещё один день в русскую рулетку» — проносится у него в голове, отчего он опускает голову и грустно кивает на слова Попова.       Арсений уходит, и Антон, обречённо вздыхая, откидывается назад, прожигая взглядом потолок. Жизнь от ночи до ночи.       Скоро приходят его товарищи. Тихо обсуждая что-то между собой, они садятся на свои места. Шастун поворачивает голову в их сторону, пытаясь влиться в диалог:       — Матвиенко скоро собирается делать обход?       Димка Позов жмёт плечами и кидает взгляд куда-то за Шастуна.       «Твою ж мать…» — мысленно бранится Антон, медленно поворачиваясь на другой бок.       Сзади и правда стоит невысокий бородатый мужичок, опасно сжимая в руках сапог.       — Сергей Борисыч, — мямлит Антон, укрываясь руками он летящей в него обуви. На голове останется очередная шишка.       — Подъём, бездельники, на защиту Родины выходим, — не обращая внимания на сконфуженного солдата, говорит дневальный и выходит.

И у меня нет башки

Мне отбили её сапогами

      Шастун быстро вытягивает из комка одежды, на котором лежал, свой военный камуфляж.       Снаружи на кого-то орёт комбат, называя немощным куском мяса.       — На Серёгу, наверное, опять, — предполагает Ваня, натягивая на себя штаны.       Все согласно кивают. Такое происходит каждый день: командир как обычно не досчитался половины своих подопечных.       Антон, запрыгнув в сапоги, выскакивает из палатки.

Ё-ё-ё комбат орёт

Разорванный рот у комбата

Потому что граната

Белая вата, красная вата

Не лечит солдата

***

      За пару часов в окопе всё тело затекло. Его оставили здесь одного, попросили подождать пару минут. Вероятность прибытия врага была существенно мала, но никогда не равна нулю, поэтому, услышав недалеко от себя шорох в кустах, Антон заметно напрягается, сжимая в руках оружие и выглядывая людей через бинокль.

«Я солдат!»

      Через время шорох повторяется, Шастун стреляет. Мгновение спустя в его сторону также прилетает пара пуль, рассекая воздух недалеко от головы.       — Блять, — шипит он, чувствуя, как с виска по щеке течёт кровь. «Существенно мала вероятность» — говорили они.       Антон, оперевшись локтями о землю, стреляет несколько раз подряд. Перестрелка.       — «Неужели и враг один пришёл?» — думает он, прерывая свою сосредоточенность на одной точке, и замечает, что противник притих. Шастун проверяет автомат. Последний патрон.       — «Только я или он…»       Антон всегда верил в себя и отдавал отчёт своим действиям, знал своё дело: стрелять, чтобы пуля попала в тело врага. Однако, стоило ему попасть в такую ситуацию, в голове одной только бегущей строкой: «Ясолдатясолдатясолдат».

Мне обидно, когда остаётся один патрон

Только я или он

Последний вагон

Самогон

Нас таких миллион

В ОООН

      Стреляет. С той стороны громкий, словно последний, но такой знакомый, вскрик и после глухая тишина.       — «Убил?»       Лицо Антона испуганно вытягивается, но он тут же качает головой. Не может быть. Это не может быть Арсений. Он, в конце концов, командир. Командиры не выходят на поле боя, тем более один на один — это только участь солдат.       — «Я солдат», — настырно кричит ему сознание, — «Это не моё дело кто там умер или тяжело пострадал!»

И я знаю своё дело

Моё дело, стрелять

Чтобы пуля попала

В тело врага

Это рагга для тебя мама война, теперь ты довольна

***

      — Работаем, работаем, не стоим на месте, — гоняет их дневальный, — Шастун, иди вон, палатки расставляй.       Антон недовольно закатывает глаза и пихает под бок Позова, зовя за собой. Друг ничего не говорит, только следом поплёлся, хромая на одну ногу.       — Ты молодец, — говорит он, когда Антон закрепляет последние колышки, — Почти убил немецкого комбата.       Шастун удивлённо вскидывает брови и поднимает голову на Диму, стирая рукой со лба пот.       — Что?       — Что? Ты не знаешь? Вы же с Арсением Поповым при нас перестреливались. Мы когда к тебе возвращались, ты как выстрелил в него, так он и упал прям там.       — С Арсением П-поповым? — голос Антона предательски дрожит, взгляд мечется, — Не знал…       — Грустно, конечно, хорошим человеком был, — жмёт плечами Позов, — Но мы на войне, а он — наш враг.

***

      Антон, закинув голову назад и привалившись к стенке спиной, сидит один в пустой палатке. На улице ночь, а его любви всё не видно. «Неужели слухи правдивы?» — в который раз залезает эта мысль в голову, но он её настырно прогоняет.       Он тихо выходит из палатки, срывает короткий колосок и суёт его рот, зажав зубами. Оглянувшись и никого не заметив, Шастун садится в машину и едет к территории немцев. До них километров двести, но из-за ударившего в мозг адреналина, кажется, будто всего десять. Завтра ему влетит за угон тачки от начальства, но это будет завтра, а сейчас он должен убедиться в том, что его Арсений просто уснул, устал, вот и не пришел, как делал это обычно.       — «Я солдат», — вспоминает он свои мысли, — «Недоношенный ребёнок войны».       Не доехав пару метров, Антон остановливается и вылез, пиная рядом лежащий камень. У палаток горит костёр — ещё не все легли спать. Пара заинтересованных глаз следят за его действиями, услышав рев мотора.       Колосок, все ещё находящийся во рту, никак не помогает снять напряжение, поэтому Антон раздосадованно выплювывает его себе под ноги. Ничто в этой ситуации не может разделить с ним его мнимое горе.       — «Я солдат», — вновь крутит память, — «Мама залечи мои раны.»       — Was willst du?  — не выдерживает немецкий солдат, подрываясь с места, когда Антон подходит ближе.       — Я с миром пришёл, — сглатывает Шастун, поднимая руки, — Мне Арсений нужен. Арсений Попов. Командир ваш.       Они переглядываются, обводят его оценивающим взглядом и что-то показывают друг другу жестами. В конце концов, один недовольно хмурится и подходит к нему, хватая за предплечье:       — Ich werde dich bringen.              — «Я солдат… Солдат забытой Богом страны».       Немец тащит его к большой, отличающейся ото всех палатке.       — Здесь? — вопрошает Антон. После кивка, не дожидаясь иных действий мужчины, сам лезет в неё.       Внутри полная тьма, разглядеть хоть что-то сейчас возможно исключительно из-за свечи солдата, который все ещё стоит снаружи. В углу, сжавшись в комок, словно котенок, лежит дрожащий Арсений. Шастун потихоньку подходит к нему, кладя ладонь на лоб. Попов сильно дёргается, распахивая глаза. Увидев перед собой обеспокоенный зелёный взгляд, он выдыхает и машет немцу рукой, говоря как бы: «Всё в порядке, можешь идти». Солдат кивает и закрывает палатку, окуная двоих влюбленных в темноту.       Попов хрипит, в попытке принять более удобное положение. Антон шмыгает носом и садится рядом.       — «Я герой», — издевается сознание, — «Скажите мне какого романа?»       Шастун шарится по карманам и, находя коробок спичек, чиркает одной, освещая все перед собой.       — Свеча есть? — Арсений отрицательно качает головой.       Шастун вздыхает, осматривая лицо Арсения. Сегодня он выглядит намного хуже обычного: темные круги под глазами темнее обычного, щёки совсем впали, первые морщины чётче проявились на лице, лёгкая щетина стала уже давно не «лёгкой». Устал.       Антон закусывает губу:       — Ты же выживешь?       Попов хрипло смеётся, а Шастун хмурится. Ничего смешного он здесь не видит:       — Выживу. Конечно выживу.       Спичка сгорает до тла, обжигая пальцы человека, который утопает в голубых океанах напротив. Шастун крепко прижимает его к себе, чувствуя чужой тремор и сердцебиение.       — Прости меня, — шепчет он, — Пожалуйста, прости, — выцеловывает полосу на шее, — Прости, прости, прости.       Арсений чувствует влагу сквозь одежду на своем плече и только сильнее прижимает в ответ.       — Я не обижался на тебя, мальчик мой, — спокойно объясняет он, — Ты же солдат, это твоя работа. Я сам виноват, сам полез на поле боя. Хотя не должен был…

***

      Антон стоит в больнице, заламывая пальцы и грустно смотрит на человека, лежащего в кровати. Аппарат продолжает тихо пикать.       — Прости, я должен был лежать здесь вместо тебя, — он потёр глаза, — Не успел вовремя понять, не успел защитить… А должен был, — сжимает руку, подкрепленную к капельнице, — Всегда всех подвожу! Не понимаю зачем ты тогда мне доверился.       Сзади кто-то подходит и аккуратно обнимает за талию, положив голову на плечо. Запах родного парфюма успокаивает.       — Я не вывезу, если он не выйдет из комы, — сглатывает Шастун, — Дима за это время стал для меня братом.       Попов нежно касается губами его щеки:       — Выйдет. Просто обязан выйти, — и сильнее обнимает Антона, у которого перед глазами уже цветные огоньки пляшут, — Я же выжил, и Димка твой выживет.       — За то мы выиграли, — грустно подмечает Антон, словно это было что-то позорное.       — За то вы выиграли…