Long live me

      Всё вокруг неё напоминало морочный сон. Её тело было непослушно, а зрение размыто, всё вокруг казалось до тошноты светлым и безвредным, какие-то люди сновали кругом, иногда брали её на руки, и она начинала есть до того, как успевала осознать, что ей давали еду, и всё было таким огромным и драгоценным и любимым и это забивалось ей в лёгкие, а голос у неё был высокий и…       Когда она смогла отбиться от огромной женщины, порывающейся всегда держать её на руках, она осознала, что стоять невозможно трудно на кривых, пухлых, детских ножках. Но она справилась. Женщины вокруг принялись восторженно-встревоженно ворковать на полузнакомом для неё языке, часть слов которого угадывалась так, будто она когда-то давно их знала, а часть были на английском, который она учила, лишь усиляя ощущение лёгкости в кишках и голове, ощущения пушистого, сладкого дыма на языке, будто она накурилась, выпила кока-колы и замёрзла. Мерзкое чувство, перекатывающееся на языке цветочным мёдом, заставляющее хихикать, совсем неосознанно и будто рефлекторно, когда её всё-таки поймали на руки…       Погодите-ка, она бежала? Она…

Она этого не осознала.

Хах.

***

      Ей это не нравилось. ЕЙ это совсем не нравилось. Почему? Незнакомые люди, незнакомая обстановка, бесконечные уроки, подъём в пять утра, тонкие платьица в огромном холодном замке… Но, если честно, это удерживало её в относительно стабильном состоянии — это всё было не таким уж чуждым, она привыкла к холоду, она поглощала огромные количества информации, как будто у неё всё ещё был интернет, её внешностью занимались фрейлины, поэтому ей не нужно было заглядывать в чужое лицо и чужие глаза в зеркале…       А потом появились корсеты и железные каркасы под юбки. Огромная нагрузка на спину, медленно смещающиеся внутри сужающейся талии органы, подыскивание жениха…       Она ненавидела каждую секунду и не была в силах что-либо сделать.       Она должна была бежать. Но…       Она всё ещё была собой. Маленькой мисс ничтожеством. В чужом, искалеченном теле, с чужим холёным личком, тонкими запястьями и белыми волосами, светлее даже бледной до зеленоватой прозрачности кожей. Её бы поймали. Или убили в переулке. Или изнасиловали. Или всё сразу. За ней следили, когда она ложилась спать, за ней следили, когда она училась, за ней, по правде, вообще следили с самого рассвета до полуночи.       Только если…       Они же тоже спят ночью, верно?

***

      Возможно, это была нелепая идея. Возможно, это была самая тупая её идея за обе жизни. Это была единственная её идея, помимо смирения, а единственное, чего она точно не хотела — это смиряться. Она не готовилась к побегу почти никак — она не так уж и много могла сделать: все платья были тонкими и выполняли исключительно декоративную функцию, поэтому, её спальное платье было самым подходящим вариантом — просто потому, что, для того, чтобы уйти в нём, ей не нужно было переодеваться, после того, как она «отошла ко сну», а вся её обувь была ужасно неудобна и проще было бы уйти в одних чулках.       Поэтому всё, что она сделала, перед тем, как вылезти в узенькое окошко под потолком кухни — это натянула несколько пар чулков, огромный (очевидно, мужской) плащ с тяжёлыми наплечниками, под весом которых она согнулась, и подшёрстком, стянула корсет (впервые за год дольше, чем на десять минут) взяла точильный камень и самый большой тесак. Она с радостью бы взяла топор или меч, но первое: она не знала где они находятся, второе: не умела с ними управляться и третье: она не смогла бы удержать их в своих тоненьких ручках.              Пока-пока, старый кошмар! Привет, новый кошмар!

Так она очутилась в лесу.