Здрасьте.

      Юнги закурил бы, да нечем. На подоконнике следы первых морозов, за стеклом иней. Холодное утро, холодные взгляды и ледовые глыбы меж ног проходящих мимо; коридоры становятся чем-то до смеха чужим. Видели раньше, на первом курсе, Мин Юнги в студенческом совете на студию для музыкантов деньги собирал? Активный такой весь... Блеск в глазах, быстрый шаг, громкий глас морозных вечеров у костра в нём кричал, он хотел на гитаре играть. Он хотел говорить через ноты. Блондинистый на половинку, ибо корни закрашивать: «не сегодня» каждый день. Худенький, с острыми коленками мальчик и если бы не плечики вшитые в пиджак, можно было бы принять его, не совсем за студента. Маленький. Хамоватый. С грубым голосом вашего папы, с манерами вашего старшего брата. У него вся жизнь впереди, а какой она будет, он знать не желает. Страшно. Чувство неизвестности душит, топчет ботинками на каблуке вашу уверенность в себе. Он бы никогда не позволил другому человеку знать больше, чем стоит. Он бы никогда не потратил себя на кого-то.       Он сигаретами, как правило, не делится, как не делится переживаниями, в качестве беглого взгляда по стенам, комнатным цветам в холле и людям выражаемого. Людям особенно, ибо не любит их. Подчиняясь животным инстинктам, они запрограммированы ломать других, дабы произвести починку себя. Юнги считает, что ломать в нём уже нечего, и чинить рано, а значит взаимодействие с братьями по роду не имеет смысла.       Смысл взаимодействовать нашёлся в октябре. У них около недели не было предмета какого-то нудного, по причине увольнения по-собственному такого же нудного преподавателя. Не то чтобы как-то сильно волновало... Сложно сказать, что учится он не любит, это не так. Скорее придерживается выбора информации для потребления.       Два окна плюс обед, домой не идётся, на крышу тоже – дождь; в лужах расплываются неоновые огни. Красный. Жёлтый. Красиво, но мерзко и данные два антонима, очень и очень часто мысленно и шёпотом за спиной, приписывают к личной характеристике Юнги. Никто не знает почему он мерзок, но мнимую в этом уверенность показывают, если спросить.       Аудитория, где нудных слов уже неделю не слыхать, пустует днями. Юнги не включая лампы, оставляя синий, какой-то опечаленный свет от окон, ложиться на стол учительский, большой, дубовый, просторный. Закурил бы, да нечем. Инеем уже и не пахнет, стерва осень то морозится, то плачет. Думать в тишине и одиночестве можно бесконечно долго, а главное - продуктивно. Самокопаться со вкусом. Подумать о любви, как все девятнадцатилетние. Как все блуждающие. Как все без опыта любить беспричинно. Вообще, он интересный такой, множество раз поглотивший разочарование (или наоборот), и всё же таящий надежду на то, что не сегодня так завтра, возможно, полюбит. Зачем? Да так, ответит он, больно давно не было. А ещё, устал блуждать по коридорам жизни, пытаясь достучаться до людей по ту сторону тысяч дверей здесь находящихся. Он дёргал за ручки, натыкаясь на ножи и это немного изматывает.       Дверь открылась со скрипом несмазанных петель. Краем глаза заметил коричневый пиджак, кожаный портфель. Подавился чертами лица, раскрошился пеплом от недокуренной сигареты.       — Здравствуй.       Ну, здравствуй, моё посмертное очарование, в котором я на секунду или три, едва ли не захлебнулся. Сказал к сожалению, молча, а в действительности же, поднялся со стола, дубового, по-особенному комфортного.       — Здрасьте.       Звонок. Однокурсники мёртвые с виду, каждый в своём наилучшем мире, на досуге придуманном, существующем исключительно в голове, к сожалению. Юнги там же. Учитель на замену/Чон Хосок/сонсэн-ним/Смерть моя беспощадная, не вечная, заменяющая реальность. Не только черты лица оказались потрясающими. Он говорит правильно, красиво, и так, что у Юнги всё что есть в голове переворачивается с ног на голову; потихоньку влюбиться в мысли другого человека и вот он конец здравому смыслу. несколько минут смотреть на человека, которого видишь впервые, и останавливать себя пролить тысячи слёз в его рубашку, цвета слоновой кости. Юнги душит и топчет убеждённость в том, что именно Хосок всё поймёт без слов и сможет развеять печаль. Он в свою очередь, душит и топчет навязчивую мысль всё же после звонка подойти. Не подходит. Трусит.

;;

      Дни тонули. Юнги тоже. Он на всю выкрутил звук реальной жизни, транслируемый из радиоприёмника. Хотелось закрыться от всего и всех, но от себя самого сбежать не получится. Противоречия заставляли его жмурить глаза в попытке уснуть в этот раз не под утро. Привычный, скудный его арсенал чувств вдруг пополнился, и не этого ли он ждал в тот момент, когда появился тот, кто появился? Звучит нереально, замызгано, ложно, но это случилось и Юнги кажется, что того он выдумал, мечтая о влюблённости. Но если так, то почему фантазия преподнесла ему мужчину? Чёрт разбери. На самом деле, этот факт вызывает множество скверных мыслей насчёт себя. Он мужчин уважает, но не любит. Но эти черты лица, что заставили задержать дыхание и сжать кулаки... Голос его на каждой паре по пятницам был булавочными уколами вгрызающимися в подушечки пальцев. Этот мужчина вызывал желание подойти после каждого занятия и если это не влюбленность, а уважение, коим и должно по-нормальному быть, то что мешает подойти? Стыд. Юнги бесконечно стыдно за каждый прямой взгляд, за каждый отведённый.       И сегодня понедельник. После выходных, проведённых в состоянии саспенса, уже плевать на возможный укор в чужих глазах. Тем более, когда расписание заучил наизусть и уверен в том, что сегодня Хосок с восьми утра до обеда на работе, в той самой аудитории с коричневыми стенами и дубовым учительским столом.       — Здрасьте, можно с вами посидеть?       Юнги глотает и пропитывается изнутри этой растерянной улыбкой, чуткими глазами, что следят за каждым движением.       У Хосока бегающие по строкам журнала пальцы, увешанные чудными кольцами, из-за манжет рубашки и рукава пиджака виднеются браслеты яркие очень. От него веет кофейными зёрнами, черно-белыми фото в рамках, старыми кассетами из девяностых и книгами о путешествиях по Америке XX века. Юнги кажется, что если сейчас взять его за руку, он не дрогнет, лишь посмотрит так проникновенно, так строго, что захочется достать кинжал из рюкзака и перерезать себе горло. Юнги кажется, что если сейчас поддаться вперёд и попытаться украсть поцелуй, Хосок аккуратно отпрянет, не позволяя данной задумке осуществиться.       — Тебя тревожит что-то? – отложил ручку, сложил руки в замок, припал к ним губами совершенными до нельзя.       — На самом деле, я мечтал о том, чтобы вы спросили.       Юнги на первой парте сливающейся с учительским дубовым, зеркалит позу неосознанно. Почти что нарушает субординацию, лезет ближе, пробирается на донышко осенней радужки глаза. В действительности же, меж ними полметра не меньше, но сознание уже обнимает за плечи, утыкается носом в висок дорогого литературного гения. Вот он, момент раскаяния. Расскажи ему на одном дыхании о том, как каждое слово, ранее не интересное, выжигалось теперь же в памяти, словно посмертное клеймо. Запах парфюма вызывал кривую улыбку, а заметить его со спины (это очень легко, эти светлые волосы, этот винтажный кофейный пиджак...) равномерно лицезрению бога. Расскажи, расскажи, расскажи. Он поймёт, он услышит. У него глаза добрые очень.       — Я потерял себя где-то между первой и тринадцатой жадно выкуренной. Я жесть как хочу курить. У меня нет денег и мне больно. У вас есть чё? – внутри как всё ошпарило; бабочки-головорезы устроили кровавую бойню в желудке. Юнги такой дурак, кто бы видел.       Хосок поджимает губы.       Курили в открытое окно, где осенний пейзаж, скупое солнце и мокрый асфальт. Сидели на подоконнике, Юнги с кедами, Хосок свесив ноги. Секунды казались вечностью, а от сонсэн-нима пахнет не остывшей подростковой неопределённостью, желанием разъебать мир. В его классическом костюме эти порывы тушатся, как сигареты об оконную раму, но потом достаются новые сигареты из пачки и делятся на двоих. Юнги хочет сказать, мол, вы так изящно курите эти дешевые сигареты на манер актрис в фильмах нуар, что я готов дышать дымом вместо воздуха до конца своих дней, лишь бы наблюдать, не отрываясь. Но не говорит. Выпаливает что-то вроде: «А вы красивый, когда курите.» Хосок поднимает брови, выпячивает нижнюю губу, коротко и часто кивает и...       — А ты красивый, когда боишься пересечься со мной взглядом. Отводишь его куда-то, а девать то уже некуда. Теряешься, – не отворачиваясь от деревьев прятающих многоэтажки, выпуская дымину изо рта, замечает; пронзает; губит.       — Это не так.       Маленький нигилист всё отрицает, даже себя. В его мире нет места озвучиванию очевидных вещей, которые признавать самому то страшно, а когда признаёт Он, так тем более. Неужели так это заметно? Страх божий.       Отныне он очень часто заходит на переменках покурить в окно и не то чтобы причина была в убийственной привычке. Хосок неоднократно становился болеутоляющим куда лучше никотина. С ним хотелось жить жизнь, а это очень редкое желание как правило. Разговоры не о чём; задеть плечом его плечо, высовываясь из окна. Получить дольку внимания.       Хосок – это теплота осенняя, последнее объятие возлюбленного, подарок на рождество.       Юнги – коридоры; холодные и чужие.       — Слышал, ты любил на гитаре играть.       — Я как Курт Кобейн местного разлива разношу гитару об пол, сопровождаемый рвущим легкие, но уже привычным, молчанием.       — За красивыми речами тоски не скроешь. Хочешь попробовать снова?       Хосок смотрел так, будто знает всё и даже больше. Юнги этот взгляд пугал, выворачивал наизнанку, но манил. Договорились о встрече в выходные здесь, в аудитории №11 «литература и культура речи».       Юнги играл ему въевшиеся в память аккорды. Хосок развалившись на последней парте вкушал талант его. Свет опять не включали, за окнами ливни каких с мезозойской эры не видали. Юнги даже немного краснеет ушами и шеей играя при нём, а как же иначе. Отставил гитару, как ищущий участия щенок боком подкрался к хозяину. Смотрит на лежащего на парте, словно школьник, учителя, и диву даётся. Такой нереальный, а так близко. Совсем подать рукой, а коснуться нельзя. Разве такое бывает?       — Как у тебя выходит так чувствовать музыку? – глаз от потолка, где отражаются молнии, не открывает, смотрит слезящимися глазами. Красивый до ужаса.       У Хосока футболка с нирваной и пиджак поверх; смятая чёлка, блестящие туфли. Юнги его, такого бы съел с потрохами если быть откровенным.       — Я играл, пока сердце отчаянно заходилось в истерике, желая разгадать тайну своей ранней помертвелости.       — Какой помертвелости? В тебе пышет огонь! – вскакивает.       — Лишь только для вас...       — С чего вдруг?       — А не видите?       — Нет...       — Посмотрите.       Юнги дурак. Дурак, что срывается с цепей морали, мнёт пиджак, вгрызается в губы, оцепеневшие. Дышит, как зверь, скалится, давит боль в горле от подступающей слабости. Хосок его за плечи придерживает и смотрит тепло так, невинно как нянечка. Самое худшее, что просит успокоиться. Да, успокойся Мин Юнги, выдохни. Слишком много на себя берёшь.       Хосок гладит по щекам, стирает большими пальцами слёзы. Юнги нечем уже себя глушить.       — Что ж, теперь всё.       Неделя пропусков. Неделя нескончаемых самокопаний. Бессонные, жалкие, холодные ночи, тягучие, болезненные, тихие дни. Юнги все струны срезал с гитары любимой, в окно выбросил, за собой форточку не закрыл. Видели раньше, неделю назад, у Мин Юнги глаза горели пламенем огня? Почти что вечным, ярым, готовым любить. Теперь же, каплями дождя послеполуденного поблёскивают. В темноте не заметишь. Перестал нормально есть и драматизм бы свой куда подальше запихнуть, но как? Даже музыка не греет, боже. Сонсэн-ним сказал, что Юнги пора повзрослеть и оставить детские привязанности. Да пошёл он. Огонь сумел потушить; так разве бывает? Так не бывает же...

;;

      Понедельник. Голубые туманы. У Юнги рубашка в красную клетку и на кедах шнурки не завязываются.       80 минут не смотреть на Хосока. 80 минут ненавидеть Хосока. 80 бесконечных минут хотеть обнять Хосока. Увидь во мне слабого. Увидь во мне нуждающегося в твоей руке помощи, человека. Увидь меня.       Он хочет уйти и чтобы тот последовал за ним. Начинает разыгрывать сцену, кашляет, хватается за горло, стискивает пальцы на рубашке, как недавно чей-то пиджак. Имитирует удушье, как ни в первый раз (не в первый) и сбегает, задевая бедром чужие книги, путаясь в собственных шнурках, чуть ли не падает. Вырывается на волю в коридор, что ещё более чужд чем обычно. Следом открывается дверь и вот они – обеспокоенные, стеклянные, чу́дные глаза. Хосок садиться рядом, опираясь на стену, теперь уже он зеркалит позу. Как же жизнь циклична.       — Ты как?       — Как все отверженные. Больновато. Но вы не виноваты. Ни в коем случае не думайте, что я виню вас. Просто побудьте со мной немного. Мне это очень нужно.       Поцелуй в лоб длился секунду, для Юнги же, восемь прожитых жизней, невообразимо счастливых. У Хосока бутоньерка с фиолетовым цветком в кремовом кармане пиджака и пахнет шея его морозом и сигаретами. У Юнги пальцы трясутся и дух прокуренных подъездов, разбитых склянок и тысяч несбывшихся обещаний изменить свою жизнь к лучшему кричит.       Хосок его наконец обнимает и это самое милосердное решение. Рассказать о скорой смерти, но заверить, что будет не больно.       — Я – тот самый идиот, что говорит всё честно, в лицо, без лжи и блефа. Вы – моя безмолвная смерть, болезнь и искупление. Вы скоро станете лишь воспоминанием, не меньше. Простите, я снова всё испортил.       Секунды молчания разорвали сердце. Прикосновение губ, произвело реанимацию. Пальцы в волосы осветлённые лишь наполовину зарываются; пальцы, что пахнут морозом и дымом. Юнги на поцелуй неловко, с детской охотой, но страхом отвечает и тает... и гаснет. Нежнее чем сейчас, его ещё никогда и никто не целовал. Больнее чем сейчас, ему ещё никто и никогда не делал. Да, сейчас больнее. Отворачивается, утыкается лицом в согнутые колени, воет, кричит.       — Зачем вы так? Зачем вы меня поцеловали? Я же теперь... Никогда уже вас не забуду.

;;

      В последние дни декабря, со снегом на крышах, с новогодней ёлкой в холле, с мыслями дрянными в голове... Пришёл момент прощания. Замену преподавателю нашли, а Хосоку пора бежать. И почему так иногда бывает?       Покурили в последний раз на окне излюбленном. Юнги с кедами, Хосок свесив ноги. У студента фейерверки в глазах влажных отражались; у учителя на замену - силуэт плачущего мальчика. Хосок написал на чужой тыльной стороне ладони свой адрес и попросил обещание – после выпуска найти его. Юнги часто кивал и повторял слова благодарности.       — Вы всё-таки заметили огонь, что лишь для вас?