affection

Нью-Йоркское утро пробивается сквозь плотно закрытое окно спальни клаксонами встрявших в пробке автомобилей. Она не уверена, что под окнами их квартиры вообще возможно встать в пробку, но, видимо, кому-то всё-таки удалось. Плотные шторы отрезают пространство спальни от остального мира, осеннее серое солнце пытается найти лазейку, но Нора пресекает все попытки: поднимается неохотно, скидывая тяжёлое одеяло, опускает босые ступни на пол и с недовольством втягивает воздух сквозь зубы, ругается шёпотом и ёжится. Холодно. Дёргает штору почти сердито, возвращая комнату в относительный полумрак. Стоит согласиться (тихонько и про себя), что Макс был прав и покупка плотных штор не была бессмысленной тратой денег. Со старого скрипучего стула, что стоит рядом с такой же старой и скрипучей кроватью, она тянет брошенный туда чёрт знает когда его свитер, кутается в него и подцепляет пальцами ещё и старый плед. В квартире невыносимо холодно. Нора усмехается, потому что уверена: вчера вечером их точно слышали совершенно все соседи на их этаже, цепляя попутно ещё и тех, что находятся выше и ниже. Дела ей до этого, конечно же, никакого нет. Она бросает взгляд через плечо на Макса: тот крепко спит, уткнувшись носом в подушку и свернувшись под одеялом так, что едва ли макушка видна. Она ругается снова на треклятую систему отопления и укладывает плед поверх, скрывая мальчишку вовсе. У него есть ещё пара часов до того, как какофония из проезжающих мимо машин и перекрикивающих друг друга пешеходов станет совсем невыносимой. А до тех пор в её силах сделать всё, чтобы он отдохнул ещё немного. Огородить от мира вокруг, создать приятную иллюзию того, что никто и ничто не в состоянии пробиться в их небольшое убежище. Ноги устраивает в тапочках и направляется к выходу из комнаты. Задерживается в дверном проёме буквально на секунду, чтобы с теплотой осмотреть тот ворох из одеяла и пледа, что собирается на одной стороне постели. Прикрывает за собой дверь в спальню, оставляя мальчишку досыпать оставшееся время, и не замечает то, как Макс, едва ли хоть сколько-нибудь выбравшись из сна, тянет ладонь вперёд и шарит по пустующему месту рядом с собой. Она продвигается через коридор и гостиную на кухню, по пути показательно игнорирует грязные чашки и блюдца, оставленные на журнальном столике днём ранее. Достаёт из шкафчика новую кружку и улыбается: ей без проблем удаётся представить перед собой его лицо, чуть сведённые брови и недовольное ворчание о том, что правильнее помыть посуду, а не таскать всё время чистое из шкафчиков. Но мистер «у-меня-точно-нет-пунктика-по-поводу-уборки» безмятежно спит и не видит подобного святотатства. Поэтому Нора не отказывает себе в небольшой шалости. Она прикрывает дверь на кухню, а сама устраивается за небольшим обеденным столом у самого окна. Почти как дома. Почти как раньше. Только скатерть другая. Но цветы неизменно всё те же каждую пятницу. Окончание рабочей недели – настоящее празднество на двоих с купленным в кафе на углу ужином и бутылкой вина обязательно. Нора запускает нос в охапку полевых цветов и прикрывает глаза. Улыбается, вспоминая, как в первый раз они оказываются на столике в прибранной кухне, а аккомпанементом звучит его голос, не особенно довольный тем, что и «цветы-то невесть какие, но магазины были закрыты». А ей нравится. «Невесть как» им подходит идеально. Она обхватывает губами сигарету и наблюдает чуть прищурившись за тем, как по ту сторону пыльного оконного стекла (Макс всё грозится устроить здесь генеральную уборку, да только руки не доходят) снуют туда-сюда редкие сонные прохожие. Нора испытывает какое-то злорадное удовольствие: пока работяги бегут и торопятся, они могут целый день наслаждаться выходным и друг другом. Она зажимает сигарету и довольно хмыкает. Форточку приоткрывает, чтобы не дымить слишком сильно на кухне, и поджимает ноги под себя. Нью-Йоркские улицы совсем не похожи на Сент-Луис. Дома она знала прекрасно, что существует тот самый крохотный миг, когда весь город будто бы погружается в сон. Одно мгновение, когда улицы – сплошь только неоновые вывески и ни единой живой души в округе. Пусть на полчаса или пару минут, но всё-таки всё вокруг затихает, чтобы снова прийти в движение, а здесь… Здесь жизнь кипит, а Норе впервые кажется, что она не успевает за всей этой бегущей по делам толпой, даже когда толкается локтями в переходах метро и торопится к месту работы, хотя на самом деле больше всего хочется остаться дома, в безобразно смятой постели, смотреть в потолок, пока он спит рядом и дышит тихо, размеренно. Неизменно рядом. Порой – вплотную к ней. Чаще всего – нос прячет, уткнувшись ей в плечо, а ладонь устраивает у неё на животе. Она из раза в раз удивляется, что от касаний бывает так горячо. Если и есть в этом мире непростительное преступление – то это необходимость вставать раньше него. Она как-то попросила Кристину поставить ей смену позже хотя бы на час и только улыбалась хитро и совершенно загадочно, когда та спрашивала о причинах. Нора не расскажет никогда о том, что ей слишком сильно нравится просыпаться раньше, но лежать с закрытыми глазами и слушать, как его дыхание рядом становится чаще, как он садится на кровати за пару секунд до будильника, как одним движением вырубает аппарат и сидит ещё пару минут, дышит шумно, трёт ладонями лицо и пытается проснуться окончательно. Ей в такие моменты хочется рассмеяться. Хочется ткнуть его в бок и сказать, что она предупреждала, она говорила, что так и будет. Ведь каждый раз так и получается: они ворчат, что вставать нужно снова рано утром, а чёртовы выходные отказываются совпадать; ругаются, а в итоге всё заканчивается тем, что он вжимает её собой в матрас, а её искренний восторг вырывается громким стоном до самого потолка. И как плевать бывает на то, что с утра нужно куда-то там торопиться. Она оставит себе исключительно то удовольствие, что разливается по телу, когда он ни о чём не подозревает и касается губами щеки, сипит после сна безбожно и просит её проснуться. Всего на час-два сместившаяся смена заставляет её с предвкушением ждать утра. Нора чувствует себя школьницей, что за углом подкарауливает понравившегося ей одноклассника. Он не подозревает нисколько, что она ждёт и не может дождаться, когда он начнёт её будить и собирать так, будто бы ей действительно всего четырнадцать и она вот-вот в школу опоздает; так, будто бы ему самому не нужно собираться вместе с ней. Всего час или два, а уже не нужно выбегать из квартиры раньше Макса только потому, что до этого чёртового ресторана, в котором она работает, ехать слишком долго и с пересадками на метро. Нора улыбается и выпускает в форточку тонкую струйку терпкого дыма. Подпирает ладонью щёку и ловит себя на мысли, что никому другому бы в жизни не позволила поправить себе воротник пальто у самой двери, где Макс её ловит обычно, чтобы «очень быстро чмокнуть и пожелать хорошего дня». Она улыбается, потому что «быстро» превращается в то, что на пороге они топчутся ещё добрых минут десять, а поцелуй из лёгкого и почти невесомого стремительно каждый раз превращается в нечто всё ещё жадное, глубокое, граничащее с поразительной силы созависимостью. Нора улыбается, хоть и боится, что когда-нибудь это чувство всепоглощающей влюблённости будет задавлено бытом. Она ничего не говорит, но до ночных кошмаров опасается своего пятидесятилетия. Что, если всё-таки в какой-то момент найдётся кто-то помоложе? Какая-нибудь девчонка, что умудрится вскружить голову? Нора выпускает ещё одну сизую тучу изо рта и больше не улыбается. Нижнюю губу закусывает и нервничает из-за накативших размышлений. Что, если она ему всё-таки наскучит? Без разговоров о чёртовой опере, о Кромвеле, о политических разборках и его бесконечных книжках, которые по всей квартире неровными стопками сейчас расставлены, потому что шкафы они так и не поставили ещё. Что, если секс ему разонравится? Пальцы давят сигарету в пепельнице на подоконнике с такой силой, будто бы она во всём виновата: и в существовании всех девах, которые могут глаз положить, и в том, что Норе не двадцать и даже не тридцать, в том, что виновник её резко испортившегося настроения спит беспечно и понятия не имеет о том, что её тут мысли грызут. Нора прикрывает форточку и вздрагивает, потому как половицы, что у самого входа на кухню, предательски скрипят. Хмурит брови и готовится высказать всё так, будто бы её уже бросили, оставили одну со всей необъятной охапкой обещаний. И не имеет значения противная здравая мысль о том, что он не раз доказывал, что ему можно верить. Ей страшно. Ей некомфортно. И хочется получить опровержения всем опасениям. Хочется задрать свитер и соблазнить его взять её здесь и сейчас, но… Но она разражается хохотом, в один момент забывая обо всём остальном. На душе становится чуть легче. Она смотрит на Макса и смеётся от души заливисто и заразительно. Он стоит на пороге кухни сонный и бесконечно помятый и не может даже разлепить глаза, водит ладонью по лицу в тщетной попытке осознать мир. Стоит и вжимается плечом в дверной косяк, а потом поправляет сползающий с другого плеча халат. Её халат. Её старый, горячо любимый халат с леопардовым принтом. – Отлично выглядишь, детка. Она шутит, улыбается снова широко и играет бровями, подзывает его жестом ближе к себе. Беспокойство мгновенно исчезает. Истончается тревога. Удивительно, как только одного его присутствия становится достаточно, чтобы стало в один миг легче. Макс делает несколько шагов к ней навстречу, зевает и продвигается по кухне больше наощупь, не в состоянии разлепить глаза вовсе. Помещение крохотное, поэтому требуется всего пара шагов, чтобы его ладони сначала наткнулись на мягкую вязь свитера, а потом скользнули под ткань, пока Нора продолжает смеяться, напрочь забывая обо всём, что беспокоило минутой ранее. Макс утыкается ей в плечо и что-то бессвязно бормочет, пока она зарывается пальцами в его волосы и гладит ласково. Массирует подушечками пальцев кожу головы и слышит довольное мычание в ответ. – Ты забрала мой свитер. Значит, халат теперь мой. Его пальцы нагло касаются обнажённой кожи. Нора всё ещё продолжает хихикать, несмотря на то, что вдоль позвоночника уже пробегают мурашки от откровенных прикосновений. Он прижимается крепко так, что ей приходится найти опору в подоконнике, пепельница бодро звякает, ударившись округлым боком о стекло. Нора бёдрами жмётся в ответ и продолжает посмеиваться, голову запрокидывает немного, когда его губы уже к шее прижимаются смазанно. Макс ладонями её тело оглаживает и понять не может: разве так бывает, чтобы спустя столько времени всё было бы будто в новинку? Бывает ли вообще так, что каждое прикосновение ощущается всё так же остро, как и сотня других до этого? Бывает ли так, что только от одной мысли, что на ней под свитером совсем ничего нет, сердце бьётся до одури быстро и громко так, что по всему пространству кухни разлетается стук? Она мягкая и тёплая. От неё пахнет домом и тем самым сумасбродным комфортом, когда не знаешь, чего ожидать в следующую секунду, но в одном уверен железно – хочется в эти самые объятия снова и снова, хочется кончиками пальцев прослеживать каждый изгиб тела и упиваться тем теплом, что устраивается с удобством в грудной клетке. Он счастлив и до ужаса боится признаться себе в этом. Он опасается, что стоит только на секунду выдохнуть и расслабиться, как вся идиллия нарушится. Он сам не раз становился этому причиной: говорил глупости, поддавался настойчивости чужого мнения и делал больно раз за разом той, что принимала его абсолютно любым. Ладони скользят вверх и вниз по обнажённым бокам, свитер задирают, вырывают с чужих губ вздох удовольствия. Она так редко бывает тихой. Руки перемещаются на бёдра, подушечки пальцев вжимаются в кожу откровенно, под аккомпанемент из его собственного пошлого протяжного полустона, что вырывается в тот же миг, как Нора путается пальцами в его волосах и массирует затылок. Вдоль позвоночника удовольствие будто бы лёгким покалыванием движется. Макс смеётся и утыкается носом ей в шею, когда чувствует, как её собственные ладони буднично устраиваются у него на заднице. Откровенность, что для многих его знакомых граничит с возмутительной пошлостью, стала тем самым непоколебимым фундаментом, на котором сейчас держится всё их убежище. Честность в желаниях учится ходить рука об руку с честностью в мыслях и рассуждениях. У него есть идеальная возможность рассмотреть сигарету, что оставили тлеть в пепельнице всего парой минут ранее. Макс хмурится, когда видит, насколько сильно измята плотная бумага фильтра – она нервничала, мучила себя какими-то мыслями и теперь делает вид, что ему совсем не о чем волноваться. Кончики пальцев танцуют у неё на животе, оглаживают впадину пупка и двигаются всё ниже, – туда, где горячо, – гладят ласково и чутко, пока он прислушивается к тому, как сбивается чужое дыхание мгновенно. Один поцелуй за другим ведёт его к мочке её уха, к серёжке, что Нора так любит теребить в пальцах каждый чёртов раз, когда её мысли принимаются хаотично плясать какие-то дикие и непонятные танцы. Нору можно спросить о чём угодно, если правильно подгадать момент. Она обычно очень неохотно делится мыслями, старается закрыться поскорее и будто бы сама не знает: пытается ли она уберечь себя от всех последствий озвученной правды, или же крепкий замок на личное вешается с целью обезопасить его самого. Только вот они вместе уже достаточно времени. Она знает, что Макс не успокоится, пока не разберётся с тем, что их беспокоит. Она знает, что отнекиваться и отмахиваться удастся только до определённого момента. Он перестаёт её касаться всего на несколько секунд, но чужое недовольство тут же просыпается и даёт о себе знать вредным тычком под рёбра. Нора мычит, и из всей нечленораздельной тарабарщины он успевает разобрать очаровательное: «верни руку на место или будет хуже». Нора, требующая к себе внимания и знающая, что она целиком и полностью на это самое внимание имеет право, его безумно возбуждает. Её доверие, открытость и её крепнущая в нём уверенность заводят. Макс подносит пальцы к её губам, сдаётся натиску захватившего его жара, когда она бесстыдно втягивает фаланги в рот и проводит по ним языком, ноги раздвигает и жмётся к нему всё крепче, будто бы желая забраться и вовсе под самую кожу, чтобы никогда больше не расставаться. Он оставляет ещё несколько поцелуев и вжимает её собой в подоконник. Пальцы влажные вновь опускаются на обнажённое бедро, гладят и дразнят, провоцируют на нетерпеливое «давай уже», что раздаётся у самого уха хрипло и на выдохе, перед тем, как скользнуть вдоль лобка и остаться кружить на бугорке клитора. Макс касается её снова и снова, собирает короткие рваные вздохи губами, в кои-то веки не мараясь отпечатками её яркой помады. Впрочем, последнее его почти расстраивает. – О чём ты думала? – простая, искренняя ласка разрушает все её попытки в отрешённость. У Норы в голове потрясающе пусто, каждая клеточка тела сосредотачивается на расплывающемся под кожей удовольствии, что потом обязательно свинцовой тяжестью уляжется на всё тело разом. Она сжимает в кулаке ткань халата, запрокидывает голову и только шире разводит ноги. Вопросительная интонация его голоса заторможенно долетает до возбуждённого разума. – Ты умеешь выбирать время для разговоров, дорогой. О, он прекрасно об этом знает. И совершенно точно не собирается сдаваться, прекрасно зная её привычки. Если Нору ничего не беспокоит, то и ни в чём не повинные сигареты остаются целыми. Макс щекой прижимается к её щеке. Шепчет так, будто бы в их крохотной квартире есть ещё кто-то, кого никак нельзя будить. – Что случилось, Нора? За вопросом следует шлепок по руке. Она упирается ладонью ему в грудь и отодвигает от себя. Одёргивает свитер. Смотрит рассерженно, но на дне глаз всё равно плещется что-то невыносимо печальное. У него тянет в груди: они прошли вместе через ссоры и расставание, вскрыли перед друг другом все опасения и сомнения, чтобы…. сейчас он обнаружил, что есть что-то ещё, что ей не даёт покоя. Она упрямая. Невыносимо своенравная. Непокорная. Бунтовать и доказывать что-то хочет даже в моменты, когда он окружает её заботой. Она упрямая, но и он не привык отступать так просто. Не после всего, через что довелось пройти. У него тянет в груди, а он обнимает её крепче, несмотря на все сопротивления. Если бы Нора правда хотела, чтобы её оставили в покое, недовольной вознёй бы дело не ограничилось: она поразительно талантлива в том, чтобы чётко и ясно доносить свои желания. Когда находится в подходящем настроении. Он прижимает её к себе. Слышит, как грохочет сердце у неё в груди. Она трепыхается ещё несколько секунд и замирает. Руки Нора опускает по бокам и утыкается куда-то ему в плечо. Сопит недовольно. Молчит. Максу хочется рассмеяться: они стоят около окна с тёмно-красными занавесками, он – в её лёгком халате в леопардовые пятна, она – в его свитере, что чуть прикрывает бёдра. В день, когда выходные совпали спустя чёртову прорву времени (он ей не скажет, что проработал сверхурочно, чтобы сегодня выкроить драгоценное время). Они выглядят смехотворно. Но другого он не хочет. – Я здесь. Целует её в висок. Чёрт возьми, он весь пахнет ею. В кожу въедается запах её парфюма. Следы от красной помады на коже каждый чёртов раз горят на теле какими-то сакральными метками. Она таскает его вещи, а он стоит посреди кухни в её халате. Она плюёт на всю его систему хранения, вытаскивая каждый раз те книги из стопки, что ей кажутся интересными. И никогда не кладёт на место. Макс бросает взгляд на оставленные вчера на столе два стакана: один с изображением Дарта Вейдера, второй – с Люком Скайуокером. Она перехватывает его взгляд и улыбается. Всё ещё немного печально, но всё же улыбается. – Помнишь наш сорвавшийся марафон «Звёздных Войн»? Макс смешливо фыркает. Конечно, он помнит. Помнит то, как долго она убеждала его выкроить время и посмотреть несколько фильмов подряд. Правда, помнит он и то, что практически сразу после вступительных титров оказался у неё между ног. И ему совершенно точно не нужно было видеть её лицо, чтобы знать, что именно в этом марафоне ей понравилось больше всего. А ещё он помнит, как в какой-то момент она без малейшего стеснения начала хлопать его по плечу, требуя выбраться из-под юбки, только для того, чтобы сказать… как ей нравится Харрисон Форд. Потом посмотрела на его лицо и смеялась без перерыва ещё минут десять. Макс бы и рад злиться в такие моменты, но слишком любит то, как вокруг её глаз собираются морщины, когда она от души хохочет. Он не знает, как ещё дать ей понять, что ничего из этого он никогда бы не променял на что-то ещё. На часах ещё слишком неприлично рано для выходного дня. Он продолжает держать её в объятиях и потихоньку увлекает за собой обратно в сторону спальни. У него ещё полно времени сегодня, чтобы как минимум несколько раз убедить её в том, что он никуда не исчезнет, что их маленький мир на двоих в безопасности в этих стенах. И в этот раз он сделает всё возможное, чтобы так и оставалось. Шаг за шагом они пересекают гостиную. Нора уже не хмурится и не мрачнеет, бёдрами виляет соблазнительно и напевает под нос что-то до боли знакомое, но всё равно ускользающее от него сейчас. Да это и не имеет значения. Она пританцовывает, хотя он сам больше топчется с ноги на ногу неловко, пока её руки обвивают его шею. – Нужно как-нибудь всё же сесть и посмотреть кино. В ответ она снова смеётся: знает, что до самого конца фильм они снова не досмотрят. Он тоже это знает. В спальне он усаживает её на измятую постель. Она немного ведёт плечами – простыни холодят обнажённую кожу, в квартире всё ещё до отвратительного прохладно. Пальцы ложатся на её плечи, толкают мягко на подушки (их тут по меньшей мере четыре, ведь Нора слишком сильно любит нежиться в них в дни, когда не нужно подскакивать рано и бежать на работу), а халат отправляется вновь кокетливо висеть на спинке стула. Ворохом из одеял очень приятно укрыться, отгородиться от всего мира, что уже шумит вовсю за окнами и плотными тёмными шторами. Им сегодня нет до него дела. Впрочем, им нет никакого дела до мира снаружи в принципе. Макс тянет её к себе ближе, покрывает озорными, торопливыми поцелуями лицо, пока ладони вновь скользят под мягкую вязь. Она улыбается и нежится под его прикосновениями, неохотно и опасливо, но всё же отпускает зародившуюся в груди тревогу. Она видит, что он учится: считывать её желания, понимать беспокойство и находить способ всё решить. Она должна выдохнуть и позволить ему взять ответственность. На какое-то время. Её поражает, что его прикосновения путаются между осторожным любопытством и всецелым пониманием того, как именно ей будет хорошо. Она поднимает руки буквально в ту же секунду, как Макс начинает тянуть свитер прочь, а потом ленивым движением руки выбрасывает куда-то за пределы кровати. Тянет его к себе, чтобы сверху и приятной тяжестью, чтобы руками везде, где только заблагорассудится и, конечно же, чтобы закончил начатое на кухне. Только вот веки тяжелеют предательски. Нора не хочет сдаваться во власть тёплых объятий и успокаивающих поглаживаний. Она не хочет, чтобы её жалели. Но хочет, чтобы он продолжал шептать вот так тихо и мягко на ухо. – Я здесь. И всегда буду здесь. Она жмётся к нему. Кожа к коже. И проваливается в сон, полная довольства: он наконец-то нашёл способ совмещать красивые слова с действиями.