Прекрасно в гамаке над пропастью бесстрашным

— Нет, пожалуйста. Пожалуйста, нет, Галина Николаевна! Но разве она слушала его хоть когда-то. Разве она хоть когда-нибудь слушалась хоть чьих-нибудь приказов! Полковник идёт туда, и ему остаётся только смотреть, как отворяется тяжёлая, в массивных квадратах дверь, как её силуэт в чёрном брючном костюме сливается с тьмой проёма, а затем сходятся, отрезая от света, створки. — Я не согласен, — бормочет Иван, отворачиваясь, утыкаясь в грудь Антоновой. — Валя! Я не согласен! — Это её выбор, — шепчет Валентина посеревшими губами, прижимает его к себе так, что становится больно, становится почти невозможно дышать. — Почему она поступает так с нами… В который раз… Почему, Валя?! — Потому что это полковник Рогозина, Тихонов, — жёстко бросает Круглов. — Устроили истерику! За работу! Майор едва не пинками загоняет программиста в фэсовскую палатку, развёрнутую рядом с приютом: улик достаточно, Амелина зашивается, Холодов выведен из игры. Работы для Антоновой пока нет, но Круглов отсылает её к Андрею — проверить, как о нём позаботились медики со Скорой. Иван краем глаза видит, как Валя меняет пропитавшийся кровью бинт — механически, профессионально, бездушно. Проходит час, два, два с половиной. Кто-то суёт в руки термос с кофе. Иван поднимает воспалённый взгляд, обнаруживает перед собой Оксану — волосы рассыпались, халат перекошен, голос пробивается как сквозь вату или толщу воды, — и мотает головой, заранее отказываясь от любых предложений. Передохнуть? Поспать? Отвлечься хоть на минуту? Нет, нет и нет. Работа — единственное, что помогает хоть как-то задавить страх. Работа — единственное, что даёт ему видимость, ложную надежду на то, что он хоть как-то контролирует ситуацию. Хоть как-то ей помогает. Что творится там, за закрывшимися дверями? Иван вскакивает и воет в голос, протяжно, глухо, от страха, от клокочущей в горле паники. Он боится за Галину Николаевну больше, чем за кого бы то ни было. Он хуже, чем эгоист. Он боится за неё больше, чем за себя. Минует ещё час, и они слышат выстрел. Он раздаётся гулко, как хлопок в тишине, наступившей так внезапно, словно этот миг срежиссирован. — У неё нет пистолета, — хрипло произносит Антонова и резко садится, опрокидывая оставленную кем-то на стуле минералку. Мокрые пятна на брезентовом полу; эхо выстрела в ушах; рябь ветра по кронам за зданием приюта. Всё это делает мир нереальным, пластмассовым, с текстурами, проработанными чересчур дотошно. Из окна верхнего этажа вылетает бумажный самолётик, и примерно секунду никто не двигается с места. Затем к самолётику бросаются сапёры. По тому, как он летел, очевидно, что в нём нет ничего тяжёлого. Но кому, как не ФЭС, знать, что самые опасные вещи могут быть невесомы, незримы. Круглов осторожно подходит к сапёрам. Возвращается через четверть часа. Руки майора странно-неживые в медицинских перчатках; бумажный самолёт в них напоминает светоотражатель. — Это послание, — говорит майор, выкладывая самолётик на стол поверх файлов. — Требование? — немедленно спрашивает Оксана. Круглов неопределённо качает головой. Эксперты склоняются над столом. — Это же почерк Галины Николаевны! — раздаётся в три голоса почти одновременно. Майор кивает и озвучивает общую мысль: — Это всё, о чём ей удалось договориться. — К чёрту, — выдавливает Холодов. Оксана отворачивается. Секунду спустя раздаётся второй выстрел. ФЭС — может быть, в эту секунду каждый из них молится, чтобы Служба не оказалась обезглавленной, — замирает. Паника уже почти прорывает оцепенение, когда Иван, упёршись кулаками в колени, поднимается со складного стула. — Я знаю, что делать, — говорит он, облизывает губы. Кивает Оксане: — Мне нужен микрофон. Самый маленький, какой только найдёшь. И те, кто знают — Антонова, Майский и Круглов, — смотрят на него, как на сумасшедшего, как на последнюю надежду. Это на миг возвращает их туда, в самое начало, когда победить ещё казалось возможным, когда они были полны терпения и сил. И Тихонов черпает эти силы из прошлого — потому что в настоящем их точно нет. — Меня зовут Иван Тихонов, — отчётливо произносит он в рупор получасом позже, когда формальности улажены и снайперы наготове. — Я эксперт Федеральной Экспертной Службы. Иван не сомневается: полковник слышит его слова. На секунду он отвлекается, представляя, что она думает, слыша это. Где-то внутри ему становится смешно. Это нервное, говорит он себе и продолжает: — Мы согласны с условиями, которые передала полковник Рогозина — при соблюдении встречного условия: мы меняем заложника. В горле сухо, но ни в коем случае нельзя, чтобы голос сорвался. Тихонов кусает губу, прокусывает до крови, рот наполняет солоноватый железный привкус, но это приводит в себя. — Мы меняем полковника Рогозину на меня. Я хакер, программист, биолог, знаком с биологическим оружием, работаю в Службе больше десяти лет. «Я могу оказаться для вас куда более ценным» — он не произносит этого, но транслирует в интонации — по крайней мере, надеется на это. — Коридор для обмена будет организован через полчаса. Если вы согласны — будьте готовы. …Он не помнит, как проходят эти полчаса. Оксана крепит микрофон; руки дрожат. Ещё один стакан кофе. Они собираются вокруг него, они говорят что-то, они предлагают пригласить психолога… Иван отмахивается и суёт в уши наушники. Я никогда не умел умирать. Подскажите рецепт, капитан. Ему снова становится смешно. Нервный хохот зреет в глубине, и сдерживать его так же непросто, как панику. Я хочу лишь ещё раз обнять ту, чьей нежности был недостоин. И опять эта проклятая сухость во рту. Галина Николаевна предупреждала — нельзя так много кофе. Иван глотает минералку, сминает бутылку. Я никогда не умел умирать и теперь от предчувствия пьян. — Пора, — слышит он. И я жив, лишь пока моя лошадь танцует на площади трёх колоколен. Вытаскивает наушник. Выходит на слепящий полуденный свет. Зелень вокруг набирает силу; пьяняще пахнет весной. Он почти слышит, как в стволах, в почве струятся свежие соки. Проблесковые маячки кажутся бледными, как мотыльки в солнечном свете. Иван встаёт в самом начале огороженного, пронизанного взглядами коридора. Широко расставляет ноги, стараясь не терять контакта ни с землёй, ни с реальностью. Ещё немного. Двери открываются — и он видит Галину Николаевну. Она выглядит ужасно; он даже не пытается думать, что с ней сделали. Он не слышит приказа, но начинает двигаться вперёд в нужный момент — видя, что она тоже шагает ему навстречу. Они встречаются не совсем по центру; скорее, ближе к его концу. — Капитан, мой капитан, — шепчет Тихонов, ловя её руку: вскользь, мгновенно, всего на секунду, которая кажется дольше самого жадного вздоха. Я никогда не умел умирать. Подскажите рецепт, капитан. Я хочу лишь ещё раз обнять ту, чьей нежности был недостоин. Я никогда не умел умирать, и теперь от предчувствия пьян. И я жив, лишь пока моя лошадь танцует на площади трёх колоколен.