Darkness

Лес справедлив, если играть по его правилам. Кажется, кто-то разлил по этой поляне бирюзу. Цветов здесь нет давно - зачем кому-то нужна красота, когда идеал уже есть? Зачем ему конкуренты? Кека делает шаг, и из-под ног вспархивает черная бабочка. Парит прямо перед лицом, будто ищет что-то. Как глупо, ведь животные, кажется, думать не должны. И искать тоже. И помнить. Черные крылья по-своему красивы. Просты. Элегантны. Другие цвета, кажется, уже давным-давно забыты. Только черный в своей бесконечности оттенков остается неизменным. Все остальное поблекло, — все остальное исчезло, не сумев приспособиться. Не сумев спастись. Порывом ветра колышет ветки деревьев. Кека не одна. Бабочки не одни. “Спа-си…”, - просит кто-то. Сотни бабочек поднимаются с поляны. “По-мо-ги…”, — шепчет тот же голос. В глазах Кеки все размывается. Ее поглощает чернота. В руках — неизменный нож, ветер — неизменный союзник. “Три человека… Сюда”. Тьма накрывает своим сонным пологом. Тенями деревьев — Кеку, облаками — луну. Кека идет, выбирая места, босыми ногами наступая на холодную влажную траву. Бабочки почему-то следуют за ней. Она не смотрит — только слышит трепет крыльев. Слышится чей-то разговор. Это не Ацуши с Дазаем - у тех больше эмоций. Это люди. Пришли забрать ту красоту, что осталось. Пришли вырвать эту поляну. Леса же опасны - леса вольны. В лесах есть что-то, ставящее под сомнение все. Нож в руках дрожит. Кека никогда не убивает без надобности. “Про… шу…”, — умоляет все тот же голос. Голос леса, голос правды, голос справедливости, — и она не может отказать. Не ему. Люди не успевают среагировать, как нож перерезает горло одному из них. Кека тоже. На лице чувствуется что-то липкое. Скоро черная кровь будет везде. Ее снова скрывает тьма. Второму удар приходится в печень. Кека поворачивает нож и резко убирает его, заставляя чужое тело податься на себя. Отпрыгивает в сторону. Третий пытается укрыться в темноте, но лес уже давно выбрал своих союзников. И это определенно не те, что считают его врагом. Метать ножи Кека не умеет, но это не важно. Это не важно, когда у тебя в союзниках - лес, тьма и ветер. Кека посылает его, чуть прицеливаясь, а впереди слышится сдавленный вскрик. Ветер ласково треплет ее по голове. Руки дрожат, а тьма скрывает от нее три тела. За клинком идти не хочется - не хочется наступать в липкую траву. Плевать. Кеку тошнит, но в ушах эхом слышится громкое “Спа… си… бо…”. Она почти рада стараться, но не такой ценой. Бабочки разлетаются перед ней, образуя коридор — дальше лес сам позаботится о своих темных секретах, и Кека видеть этого не хочет. За спиной клубится туман, скрывая все тайны. Путая дорогу и обещая, что это место больше никому не найти. Но уже как-то все равно. Она выходит по тропинке к ручью. Луна снова показывается из-за облаков, освещая ей путь. Кека не хорошая. Вообще. От слова "совсем", — и свет ей сейчас не нужен. Она смывает с лица кровь. Заходит по щиколотку в холодную воду. По щекам бегут горячие слезы. Лес ей благодарен, она спасла их. Она смогла сделать хоть что-то. Она принимает это, но пока лучше не становится. Ее стихия — не люди, ее дом — только лес. И все, что она может защитить — она должна. Не зря же она его слышит. Не зря же она его чувствует. И не зря же он ей помогает. На берегу поблескивает ее кинжал. Такой же, как она — очищенный от крови, перерожденный, очищенный изнутри. Защитник. Она чуть улыбается. Едва слышно шепчет “спасибо” в ответ. Просит лес об одной услуге. На глаза попадается черная бабочка. “Можно”.

***

Неровная челка мешает обзору. Хотя вряд ли он сможет увидеть хоть что-то в темноте этой ночи. Это даже наверное смешно – прятаться от тьмы в тьме. Но при свете солнца он собой не останется. Ацуши дышит темнотой. Он почти соткан из нее. Даже если наденет самую белую рубашку и натянет самую искреннюю улыбку — все будет так, — на солнце он не выживет. Серые глаза льют черные слезы. Ацуши врет, он никогда не был ангелом. Ни он, ни Кека, ни – тем более – Дазай. Они друг за друга уже не держатся, просто почему-то рядом. У людей это называется «по старой дружбе», наверное. Декабрь в Йокогаме никогда не бывает обычным. Кажется февралем. Выпавший снег не тает, только медленно становится серо-коричневым. И тут свет становится тьмой, видите? Ацуши откидывает челку назад. Оглядывается. Как ожидаемо – тьма. Тигр идет, ведомый инстинктами. В лесу — туман, и белая шерсть стоит дыбом. Он вглядывается в серую явь, пытается увидеть хоть что-то. Пытается понять, зачем вообще сюда идет. «Беги! Беги. Беги» — просит? кричит подсознание. Но тигр не слушает — идет. Он знает, что в этот раз тьма его спасет. Огонь. Прямо у морды, чуть не сжигает длинные усы. Бежать… Перед глазами появляется свет. Идти на него не страшно. Только глупо, — Ацуши не будет собой при свете. И кем будет вообще? Ацуши не знает. Но он хотя бы "будет", верно? — Очнулся, Ацуши-кун? – раздается рядом голос Дазая. Он осознает, что дрожит. – Подходи поближе, мы развели огонь. Огонь? Оно того не стоит, наверное. От огня страшно – от огня тепло. Ацуши ненавидит огонь – его ненавидит Тигр. Нет, Ацуши любит огонь. Все-таки, от огня тепло. — Обращение заняло больше времени, — тихо отмечает Дазай. Ацуши кивает: эта новость неудивительна, но ни теплее, ни холоднее от нее не становится. Плевать. – Кека-чан ушла за дровами. — Плохая идея. Они молчат, но Кеку искать никто не собирается: оба ей доверяют. И лесу тоже. Тут ей точно никто не навредит. Но идея все еще плохая. Ацуши отрубается, наверное. Перед глазами калейдоскоп картинок, будто подсвеченных красным фильтром. Люди. Люди теряются в громадах зданий Йокогамы… Он вгрызается им в глотки, а они смотрят на него мёртвыми глазами, даже не собираясь убегать. Кажется, страха у них совсем нет. Ацуши — бомба замедленного действия. Если переключатель сломается, она озарит красным даже этот черно-зеленый лес. На сером небе ни облака, но звезд все равно не видно. В Йокогаме их не видно почти никогда. Рядом кто-то копошится, и Ацуши подпрыгивает. Тигр выпускает когти. — Решил лишить меня и второго глаза, Ацуши-кун? — совсем не к месту смеется Дазай. Ацуши обнаруживает себя нависшим над ним. Заглядывает в единственный карий глаз, смотрит в ледяное голубое стекло и три вертикальных шрама… Отползает на несколько метров. – Ну не такой я и страшный, — тянет Дазай, но оба они знают, что Ацуши не к тому. Дазай прав: страшный сейчас не он. Страшный сейчас холод, пробирающий до самых костей. И тьма. Страшный сам Ацуши. Кека приносит огромную охапку дров, и Осаму переключается на неё. Возможно, давая Ацуши передышку, а может, — просто заинтересовавшись. Она бросает на них быстрый нечитаемый взгляд. Видит, как Ацуши тяжело дышит, откатившись в темноту, как Дазай смеётся над какой-то своей шуткой, и кивает. Оценила обстановку — приняла все угрозы. Ацуши снова лежит в темноте. Хочется откатиться дальше от огня. Ещё, ещё — пока свет полностью не растворится, и его не поглотит подступающая тьма. Пока он не почувствует себя собой, слившись с Тигром в целое. Тигр лениво потягивается, но и этого хватает, чтобы Ацуши подскочил ближе к источнику света. — Пришёл в себя, Ацуши-кун? — насмешливо улыбается Дазай, смотря на него в упор. Ацуши привычно закатывает глаза. Они по умолчанию считают "им" его. Это глупо и бессмысленно. "Им" являются они: он и Тигр. Даже в большей степени Тигр, чем он. Дазай хмыкает: — Вижу, что порядок. Они сломанные роботы. Три дефекта производства, что должны быть давным-давно уничтожены, но почему-то продолжают свое существование. Глупо, наверное. Говорят, ты либо становишься, лучшим из людей, либо навсегда остаёшься худшим из них. Что же, все они — пустота. Что-то между, холодная серость, — прямо как вечный Йокогамский снег. Иногда Ацуши кажется, что он ничего не понимает в этой жизни. Хотя, наверное, что-то точно понимает, но вот помнит — навряд ли. Ацуши не знает кем он был. Не понимает, кем (а главное — чем) стал. И кому это вообще нужно. Другие, — они не такие как он. Даже не такие, как Дазай, как Кека. Другие — какие-то до нелепости странные и страшные идеалы, без проблем, забот и эмоций. Будто бы им давно выключили все чувства, заставили о них забыть. Будто их всех давно превратили в роботов, где только они трое сломались. Ацуши не понимает себя. У него даже эмоций нет. Один ответ на все — плевать. Даже если это происходит с ним. Даже если впервые. Наверное, здорово, что он не сломан хотя бы тут. Хотя, может, он сломан уже настолько, что и сам этого не знает. Но в целом, — плевать, — он это уже сказал. Кека подкидывает ещё дров в костёр. Прислушивается к чему-то в лесу, и кивает сама себе. Кека вообще этим словам синоним. Кажется, что всегда одна, но всё-таки почему-то с ними. Ацуши сомневается, что кто-то из них её заслужил. Хотя, о каком "заслужил" может идти речь, когда он даже себя не помнит. Да и Кека далеко не лучшая. Никогда такой не была. У Кеки два ножа за поясом и твёрдый хук справа. (А ещё, кажется, семь убийств за спиной, но на это как-то плевать). Кека хмурится, смотря в его сторону. Ацуши не знает, что не так. Возможно, все. — Видела трех людей, — сообщает она. Возможно, убийств уже десять. Но, вроде бы, не с особой жестокостью, так что все равно. — Нам стоит уходить. Это то, что они делают все свои жизни. Они даже встретились, скрываясь. Чуть не убили друг друга, а после свыклись (притерлись-стёрлись-сработались. не важно). "По старой дружбе", — забавно, правда? Куда они идут — ни один из них не знает. Дазай на этот вопрос механически улыбается и пожимает плечами, а Кека тихо фыркает. Ацуши даже не спрашивает — они просто идут куда-то. Глупо говорить, что в счастливое будущее.

***

Лес волен. Лес жив — лес неподступен. Людям до него не дойти. В нем не провести электричество, не проложить дорогу. В нем прекращает работать вся техника, даже часы перестают показывать время. Циферблат трескается и ломается, а стрелки гнутся. Лес остается непорабощенным. И Достоевскому нужно решить эту проблему. Нужно устранить соперника — выбить из колеи, разрушить чужие правила, заставить их работать против самих себя. Сжульничать, если понадобиться. Если нужно, — идти напролом. Главное — сломать-подавить-уничтожить. Чтобы тьма больше не укрывала дефектов, а туман не давал им кров. Лес не признает в людях своих, а машинам туда и вовсе путь заказан. Достоевскому — тоже. Он еще не машина — но и не человек. Он что-то среднее, разум в людской коже, имеющий кнопку отключения сердца. Он — и есть Йокогама, ее технологии, грязный снег на улицах, туманная завеса по утрам, вечное спокойствие жителей и уверенность в завтрашнем дне. Он не правитель — он ученый, действующий на благо всего мира. И какой-то лес помешать ему точно не в силах. И кучка сломанных неправильных дефектов — тоже. Не поймите неверно, он не собирается никого убивать — он желает им только добра. Он ученый, а ученые не признают напрасных смертей. Так что всех дефектов ему необходимо привести живыми. Ему нужно знать — что с его опытом пошло не так? Где его идеальный план провалился? И почему они начали что-то чувствовать?