То, что этот мир может отнять

      Его мысли — это мучение. Здесь нет совершенно ничего. Только он и нескончаемая каменная стена. Его единственным собеседником является собственное угасающее здравомыслие. Когда ему почти нечего делать, он вспоминает свою жизнь в мельчайших подробностях. Все мелкие кусочки и решения, которые привели его сюда. Однако воспоминания обрывочны. Лишь тени истории. Смутные мысли, проблески эмоций без какого-либо контекста. Сейчас он задается вопросом, не является ли это способом его разума совладать с ситуацией. Он потерял так много, что, возможно, проще держаться только за самое необходимое.       О его детстве сохранилось мало воспоминаний. В его памяти остались мимолетные ощущения тепла материнского прикосновения. Смех и радость, чувство лазанья по высоким деревьям, посеребрённым даже при свете дня. Мозолистая рука над ним, прижимающаяся к белой коре, хриплый любящий голос, шепчущий «krasnyi», когда она учила его языку предков. Красота. Его родина прекрасна. Почему же он до сих пор не там? Он может представить себе домик и таинственный лес. Юную девушку с зелеными глазами и старушку в косынке с кривой улыбкой. Любовь и семью, когда они хохочут над котелком на костре. Запах тёплого хлеба, аромат лаврового листа и рыбы, уют домашнего очага.       Но эти воспоминания всегда омрачены грустью и страхом. В доме находится человек, которого он знает только по своим самым ранним воспоминаниям. Он слышит её крик, видит яркую вспышку, смотрит на то, как она падает, из-под половиц, под которыми его спрятала старушка. Ярость мужчины, когда то, что он искал, так и не было найдено, выражается в заревах пламени, которое начинает лизать стены. В его ушах стоит рёв, который может быть и огнем, и его собственной кровью, несущейся по венам, но всё же он слышит его в своем сознании, голос, хрипло взывающий: «ubegay». Убегай. Следующее воспоминание — это страх и паника, когда он бежит, а серебристый лес за ним окрашивается в красный, оранжевый и пепельный цвета. В его голове остался только образ убитой матери, только мысль о том, что надо бежать, а последние слова бабушки: «Ubegay, Antoshka. My vsegda budem s toboy, malysh», следуют за ним по ветру. Он бежит и бежит, пока всё, что он когда-либо имел, не остаётся позади.       Воспоминания о взрослой жизни менее четкие. Всё, что он помнит, — это одиночество. Будучи человеком на чужбине, он не испытывает особой радости или счастья. После переступленного этапа юности в его воспоминаниях осталось мало связей с людьми и остальным миром. То, что он может представить в своем воображении, — это годы бесконечных скитаний, но так и не найденное место, которое можно было бы назвать домом. Он стремился к знаниям, это ясно. Он стремился познать непознанное, перемещаясь из одного места в другое. Ни корней, ни ориентиров. Перед ним расстилалась бесконечная карта, утыканная булавками в местах, о которых многие могли только мечтать. Но он не мог вспомнить ни одного места, которое имело бы для него значение.       На самом деле нет ни одного лица из того периода его жизни, которое продолжало бы жить в его измученном сознании. В зрелом возрасте вообще нет лиц, кроме одного. Свежего, яростного и прекрасного. Той, которую, как он знает, он не заслуживает, но всё равно жаждет. С храбрым сердцем и страстью к знаниям, не уступающей его собственной. А его знания огромны, они были накоплены за всю жизнь, прошедшую в экспериментах и исследованиях. Чары и зелья. Археология и медицина. Арифмомантия и гадание. Математика и литература. Все интеллектуальные богатства магловского и магического миров, запрятанные где-то в глубине того, что осталось от его разума. Правда, толку от этого было немного, большая часть для него теперь была непостижима.       Среди огромной пустоты в его голове по-прежнему есть что-то, что отдается гулким эхом. Что-то, что сохранилось навсегда. Сквозь долгие ночи и длинные дни. То, что возвращается к нему в темноте. То, что несет с собой воспоминания. То, что откликается в его душе. Давно забытый язык, но слова по какой-то причине не покидают его разум.       Oft him anhaga       are gebideð,       metudes miltse,       þeah þe he modcearig       geond lagulade       longe sceolde       hreran mid hondum       hrimcealde sæ       wadan wræclastas.       Wyrd bið ful aræd!       Всё начинается с этого, и каждый раз, когда мысль достигает точки невозврата, возникают вопросы. Это оно? Это милость его повелителя? Неужели он разгневал своего Хозяина так, что его разжаловали и изгнали? Оставленный голодным, избитым и брошенным бродить бесцельно в собственном разуме, пока от него ничего не останется. И тогда он действительно будет потерян.       Он вспомнил, что наконец-то нашел того, за кем должен следовать, того, кто, по его мнению, стоит всех беспрестанных скитаний. Того, кого он может поставить выше всех остальных. До того, как появилась она. До того, как он понял, что значит по-настоящему сблизиться с кем-то. Этот человек стал для него отцом, вытеснив из его памяти давние воспоминания о грубых словах и еще более грубых руках. Он вспоминает, что наконец-то стал частью чего-то большего, чем он сам. У него появились смысл, цель. Он нашел место, где его таланты и интересы поощряются и возвеличиваются. Он вспомнил похвалу и братство, ликование. Все его идеалы, его мечты, его мораль утрачены в эйфории сопричастности.       С каждым словом из стихотворения, которое он прокручивал в своей голове, он вспоминал всё больше. Он помнил конец. Как его собратья падали один за другим. Его Лорд был раскрыт и разоблачён, и его истинная цель стала известна. Его братство разорвано на части. Он вспомнил, что ошибался. Очень сильно ошибался. Он был ослеплен пустыми обещаниями. Плоды всех его исследований извратились, превратились в нечто более мрачное, чем он когда-либо предполагал.       Он вспомнил, как мир погрузился во тьму, что потянула его за собой. Спиралевидное, нарастающее безумие схватило за горло. Оно вело его по разрушительному пути. Его клятвы верности оказались осквернены, отравлены и извращены. Воин ли он? Древний рыцарь? Нет, он не рыцарь. Воспоминания, которые он хранит, рассказывают совсем иную историю — о безликом рабе. Разъярённом горением в своей крови и доведённом до исступления тем самым знаком на руке, которое его и воспламеняет.       В большинстве случаев он не может вспомнить, где находится, в некоторых случаях — не может вспомнить, кто он. Возможно, это лучшие дни. Когда он забывает себя, безвыходность его ситуации становится труднее осознать. Время и память ускользают, и он остается плавать в безвестности, которая лишает его разума. Он не скучает по внешнему миру, поскольку не знает, что он вообще существует. Такие дни — благословение для него.       Потому что иногда он вспоминает. Он вспоминает всё. И его грехи нависают над ним и отдаются эхом в криках проклятых, которые разделяют с ним эти стены. Его голос звучит в мучительной гармонии с десятками других, их крики нарастают в агоническом крещендо. Их истошные стенания уносятся морем и небесами, окружающих эту пустынную замерзшую скалу, где покоится его тело. Он помнит и знает, что именно здесь его место.       Иногда в полусознательные моменты он боится, что однажды закричит так протяжно и громко, что его душа вырвется из тела и улетит в вечность. Это такая яркая и навязчивая мысль. Она не покидает его в течение нескольких дней. Какая причудливая идея, почти поэтичная справедливость. Душа за душу, хотя у него не хватает сил, чтобы совершить этот обмен. Он часто задается вопросом: может быть, тогда бы он нашел какое-то освобождение? Вместо этого он чахнет здесь, полуголодная душа в разлагающейся оболочке тела. Но это было бы слишком милосердно.

***

      Он видит цветные сны. Это единственное, что им не удастся отнять. Его камера — это сплошные оттенки серого, унылого и заброшенного. Разница в оттенках незаметна для его усталых глаз. Недостаток солнечного света окрашивает его жизнь в монохромные цвета, и ничто не нарушает этой строгости. Даже его кровь, запекшаяся на цепях, окутывающих лодыжки, потемнела, просочившись сквозь пальцы ног на холодную землю.       Дни идут, в этом он не сомневается. Единственное, что его спасает от бесконечной серости, — это кромешная тьма ночи. Ни света, ни свечей, чтобы развеять непроглядную пустоту. Темнота, однако, не безмолвна, она живая и кишит призраками. То ли это плоды его воображения, то ли отголоски воспоминаний — сейчас он уже не может быть уверен. Его мысли ненадежны. Если на что-то и можно положиться, так это на то, что он больше не может доверять себе.       Ночью его остекленевшие глаза остаются открытыми, сцены повторяются словно наяву. Яркие сны, которые вспыхивают цветом и светом, — его единственное спасение от одиночества.       Они приходят к нему, окутанные зеленью. Высокие вечнозеленые деревья, вырывающиеся из ковра хвои, земля за каменной тюрьмой его детства — его единственное спасение. Маленькие ножки, бегущие по полям, в украденных обрывках радости. Вспышки ореховых, тронутых льдинками глаз, с морщинками в уголках от смеха и любви. Брови нахмурены в бесконечном беспокойстве. Тепло материнского прикосновения, её бархатные юбки глубокого изумрудного цвета мягко окутывают лицо, когда маленькие ручки обнимают её и прячутся за лёгкими складками. Вспышка того же оттенка, настолько яркая, что ослепляет, и в том месте, куда она когда-то целовала его, укладывая на ночь, появляется фантомная боль. Ему становится одновременно горько и сладко, когда он понимает, что зеленый цвет — это не всегда цвет жизни и энергии, но также и потери, и возвращения на землю, откуда родом. Зелёный приносит боль, но эти сны он готов принять, хотя бы ради краткого намека на любовь и семью.       Иногда они окрашены в красный. Гневные вспышки света мелькают в его сознании. Человек — его отец — с лицом, искаженным яростью, оставляет полосы огненной боли на молодой бледной плоти. Кровь. Он чувствует кровь, она в нем, в его венах, в сердце, в кошмарах. Во сне он плавает в крови, рубиновые ручейки стекают по его лицу, когда он пытается удержать голову над поверхностью. Перед его глазами проносятся картинки целой жизни. Часть из них — его собственная, большинство — других людей. Незнакомые лица, которые он узнает, но не может назвать, но что навсегда запечатлелись в его душе. К его ужасу, даже в собственном сознании его руки окрашены в багровый цвет, который невозможно отмыть, а видения заставляют быть уверенным, что эта пытка, которую он ежедневно выносит, — справедливая, заслуженная кара.       Однако, как ни удивительно, красный цвет — не самый страшный из тех, что является ему во снах. В самой тёмной глубине своей души он видит фиолетовый цвет, и он разрывает его на части. Он окружает его и насмехается над ним. Фиолетовый цвет живой. У него есть оттенок, запах, вкус, звук, ощущение. У него есть имя, хотя он его не знает. Фиолетовый цвет преследует его, это его прошлое, настоящее и в далеких глубинах сознания — единственная надежда на будущее.       Сначала приходит сиреневый. Он знает, что это не взаправду, но когда ему снится сиреневый цвет, он чувствует его благоухание в воздухе. Тонкий аромат поглощает его, охватывает и вызывает привыкание. Его окружают только сырость и его собственная гнилостная вонь уже, кажется, целую вечность. Это успокаивает и умиротворяет его. Это ее волосы, от которых исходит аромат ванили и сирени — тонкий, но сильный, так похожий на саму девушку. По крайней мере, в этом он уверен.       Он не может назвать ее имени, все слоги затерялись в недрах его разума, но он знает, что она — дочь природы, невинная, непорочная и возрожденная для добродетели. Она — дева из сказок, обиженная и порицаемая, но обладающая непревзойденной силой воли. Он помнит стойкость и решительность, силу, с которой нужно считаться. Она — королевская особа, девушка, которой стоит поклоняться и трусить в страхе. Она — королева его печальной сказки.       Фиолетовый цвет вызывает в памяти мысли о жизни, наполненной страданиями и борьбой, о глубоких проникновенных глазах, измученных и уставших от мира, но никогда не терпящих поражения. Он видит ее сердце в их цвете виски, но не может разглядеть ее лица. Он прижимает пальцы к бледному шраму в виде слова, рассекающего почти безупречную кожу. Его собственная грудь сжимается от боли, когда образ проносится в сознании. Вспыхивающий за закрытыми веками пурпурный свет — это заклинание, искаженное тишиной и яростью. Её душа по-прежнему чиста и нетронута, даже когда её кожа осквернена ненавистью и глупым разумом, слишком любопытным, чтобы понять, когда стоит прекратить своё собственное разрушение.       Вкус фиолетового — лаванда и мёд. Словно вкус чая на её языке и сладость на его собственном. Воспоминание, в котором он хочет согреваться, утопать. Он смакует сухие потрескавшиеся губы, его язык высовывается, чтобы смочить их. Недостаток влаги едва ощущается, но он всё равно упорствует, как будто может впитать все упущенные капли её призрачной сущности.       Но чая, конечно, нет, как и нет её мягких губ. Подушечки пальцев — лишь плод его воображения (или памяти, если он действительно благословлен — хотя его нынешние обстоятельства говорят об обратном). Для него это не имеет значения, она живет в его сознании, а он настолько потерян, что эти призраки часто выходят на поверхность. Он готов принять это безрассудство за призрачный комфорт, которым она его окутывает.       Видеть её в своих снах — это пытка. Образы теряются, когда тени отступают, и остаются только лишь ощущения. Дихотомическая головоломка черт, которые не могут быть заключены в одном таком маленьком существе. Его ослабевающая память рисует картину девушки одновременно хрупкой и свирепой, храброй и сломленной, сильной и потерянной. Но всегда праведной и твёрдой в своих убеждениях. Эта последняя мысль почти сломила его.       Если она смелая, справедливая, добрая и принадлежит ему, то где же она была? Вечный вопрос, от которого замирает сердце, а мысли разбегаются в страхе. Его разум слишком истерзан, чтобы понять, где она может быть, как долго он существовал без нее. Только одна истина звучала эхом в бесконечной тишине его дней… Она ушла. Она ушла. Ушла.

***

Он практически распадается на куски. Он похож на призрака, и смотреть на него, конечно, неприятно. Его моменты ясности теперь все реже. Его мимика одичала. Прошла целая вечность с тех пор, как он говорил последний раз. И еще дольше он не видел солнца. Другого человека. Своё собственное отражение.       Время проходит. Оно должно пройти. Его кормят. Хотя он не может точно сказать, как часто. Состояние его тела — верный признак того, что еды не хватает. Когда у него хватает сил оглядеть себя, он может проследить линии своих ребер. Каждое рельефно выделяется на фоне бледной и покрытой синяками кожи. Его пальцы находят впадины на скулах. Он изучает плоскости и углы в поисках чего-то знакомого. Но ничего уже не осталось.       Поначалу он хватался за каждый брошенный ему ломоть, наполняя свое тело помоями и черствым хлебом. Поначалу он пытался следить за появлением подносов, чтобы сопоставить расписание, но в конце концов обнаружил, что в их появлении нет ни логики, ни причины, ни закономерности. В конце концов, он понял, что есть и дни, когда еду не приносят вообще.       Теперь он относится к каждой порции, как к последнему ужину, не спеша поглощая. Но не смакует, каждый кусочек в эти дни обращается в пепел во рту. Он ест медленно, чтобы переварить, но его тело больше не в состоянии усваивать то, что ему так долго давали. Он ест достаточно для того, чтобы выжить. Хотя он не может вспомнить, для чего ему нужно жить, но знает, что это чувство очень сильное. Оно удерживает его здесь, когда все внутри него просит просто сдаться.       Но он не сдаётся. В глубине его сознания есть какая-то ниточка. Маленький огонек надежды во тьме, который говорит ему, что если он выкарабкается, то больше никогда не будет одинок.       Когда ясность сознания угасает, а воспоминания тускнеют. Когда мысли затихают, а в голове не остается слов, чтобы утешить его, он держится за ниточку. За единственное, что у него осталось.       Он может видеть это, когда закрывает глаза. Если он спокоен, безмолвен и достаточно глубоко сконцентрирован. Это золотая нить в его сердце. Она вырывается из его груди и устремляется к горизонту. Она простирается так далеко, что становится лишь крошечным лучиком света в необъятной темноте. Он не знает, что это значит, не знает, когда это началось. Но она тянется к нему, сжимая, окутывая его теплыми объятиями всякий раз, когда его состояние ухудшается. Когда он уже готов сдаться, она рядом. Когда крики затихают, а воспоминания мелькают лишь на периферии. Когда кошмары за закрытыми глазами прекращают свои терзания. Когда он слаб, измучен и готов сдаться, он чувствует это.       И тогда он вспоминает, что есть что-то еще, кроме темноты и боли. Он загорается изнутри, возрождается. Он дорожит этим чувством, страстно жаждет его. Яркое покалывающее ощущение, которое исходит из центра его груди. Оно распространяется по его конечностям до пальцев рук и ног. Иногда это ощущение похоже на теплый ветерок, нежно ласкающий бледные щеки, треплющий грязные волосы. А иногда — на шёпот успокаивающих слов на ухо и мягкие губы, прижимающиеся к его коже. Он представляет себе ангела с медовыми волосами, теплого, манящего. Она благоухает сиренью и ванилью. Она олицетворяет собою дом — слово, которое Антонин уже давно забыл.       На этот раз всё по-другому. На этот раз его глаза открыты, но ничего не видят. Он не помнит, когда в последний раз закрывал их. Но это больше неважно. Он чувствует, как замирает его сердце, и его наполняют легкость и тепло.       В этот раз он не может ответить. Его тело не справляется, его душа слишком устала. Он лежит в углу своей сырой, тесной камеры, откинув голову на стену. Он давно не двигался. Еду приносили, по крайней мере, уже второй день, но он к ней не притронулся. Его горло пересохло, а губы потрескались так, что кровоточат. Но его ведро с водой стоит нетронутым в метре от него. Он не хочет умирать, но борьба за то, чтобы держаться, измотала его. Он устал, и на этот раз он знает, что возрождения не будет.       Когда появляется свет, он чувствует себя умиротворенным. Сначала он ослеплен его силой, но сквозь яркий свет перед ним появляется её лицо. От облегчения сердце колотится у него где-то в горле, и он готов заплакать, если бы у него остались слёзы. Где-то в своей ужасной жизни он должен был сделать что-то правильное, чтобы её лицо было последним, что он видит. Вся боль и страдания стоили того, если этот Ангел облегчит его путь в конце. Его окружает её аромат, окутывая его уютом, таким ясным, как никогда прежде. Разложение, к которому он так привык, ошеломляет своей силой. Вместо меди на его языке теперь солёная вода, и всё, что он может видеть, — это её красоту, даже сквозь слёзы. Из последних сил он проводит пальцем по её гладкой коже, оставляя полоску грязи на воображаемой нежной коже. Он улыбается от того, что это не замарало её великолепия, и радуется, что хоть как-то обозначил её. Возможно, этот Ангел будет с нежностью вспоминать его. Он думает о посеребрённых берёзах, тёплом хлебе и домике в лесу. Девушка смеётся от всего сердца, её глаза теперь глубокого янтарного цвета и полны любви.       На последнем вздохе, прошептав:       — Lyubimaya, я возвращаюсь домой.       Он позволил свету забрать его.