Полосатый свитер

Помните эти моменты из фильмов, когда главный герой резко останавливается, повсюду отдаляются предметы, появляется шум в ушах, сознание начинает плыть и даже без эмоций понятно, что персонаж до ужаса потерян? Так вот, Барретт бы никогда не подумал, что может стать основным лицом такой сцены. Только сейчас дошёл весь кошмар предстоящей ситуации. Пути назад нет. Перед тем как закрыть дверь, Ремингтон широко улыбнулся и помахал на прощание. Художник попал в страшный сон. Он совсем один. В кабинете лишь Эмерсон и незнакомец, который «должен помочь». Стук сердца уже вбился в уши, ничего не слышно. Нужно присесть, да вот тревожность играет по своим правилам. — Здравствуйте, мистер Барретт, можете сесть, если хотите. Внешность мужчины довольно угрюма: четкий подбородок, большой лоб, вытянутый нос, брови почти налегают на веки. Ему где-то 45-50, если не больше. Но взгляд располагающий, даже сквозь прищуренные глаза. Увы, сейчас, это никакую роль не играет. Невозможно звук издать, сердцебиение притупляет зрение, кажется, вот-вот и слух пропадет. «Ну же, Эмерсон, перестань стоять с таким тупым лицом!» Совесть, ты совсем не вовремя. Скажи что-то полезное. В голове не появилось полезных советов, придётся самостоятельно выводить себя из заледеневшего состояния. — Здравствуйте… Всё тело юноши, будто дерево затрещало, когда он смог сесть в кресло. Некомфортно. Эти стены теплых оттенков, мягкие цвета, увесистые плотные шторы, пушистые подушки, всё только делает хуже, будто где-то прячется подвох. Психиатр не озадачен, на его памяти много клиентов, которые ледышками сидят, словно на верную смерть пришли. Это ещё не те, кто сразу реветь начинают. Вот к ним действительно до сих пор сложно привыкнуть. Но мужчина спокоен, выдержан и терпелив. — Может, вы хотите воды или чаю, кофе? — Н‐нет. Спасибо, — ебливый голос, нахуя ты дрожишь. — Хорошо, тогда мы можем начать? «Нет, пожалуйста, нет, нет, нет, это не правда, это всё страшный сон. Зачем он так смотрит, зачем он будет интересоваться моим состоянием, всё хорошо, помощь не нужна.» Легкие наполнились едким воздухом. — Да, можно начинать. Пути обратно нет. Точно. — Ремингтон описал серьёзную симптоматику, вы же знаете об этом? — О чём? О том, что он написал? Да, об этом знаю. — Хорошо, не могли бы вы рассказать подробнее о вашей тревожности, и как она проявляется? Барретт чувствует себя до крайностей беспомощно. Не хочется ничего говорить. Зачем ему это? Нет никакой тревожности и не существовало её, все придумано и ложно. — Эмерсон, я же могу к вам так обращаться? — Да-да, конечно. — Отлично, Эмерсон, я лишь хочу помочь вам, конечно, говорить или нет - ваше решение, но если у вас вызывает недомогание своё психическое состояние — расскажите. Я не причиню вреда. Пальцы впились в предплечья, хочется больше вжать голову, но некуда уже. И эта судорожно стучащая нога, не поддающаяся остановкам, начинает бесить. Ладно, пора брать себя в руки не только в физическом плане. — Фоновая тревожность у меня присутствует примерно лет с двенадцати и… — нужно сделать паузу, отдышаться, — Я уже настолько привык к ней, боюсь, что не смогу понятно описать… На лице психиатра отобразилось легкое недомогание. — Вы десять лет никому о ней не говорили? А что, это так странно? — Ну… Ремингтону рассказывал. — И всё? — Да… Простите, я не понимаю, что я должен говорить, мне сложно говорить в принципе. Я сейчас, — проскочила нервная улыбка, — Близок к какому-то нервному срыву, честно говоря. — Это уже многое говорит, нужна ли вам моя помощь? — никаких эмоций, открытая поза, неужели такие спокойные люди правда существуют? — Нет, не надо, спасибо. — Тогда постарайтесь глубоко дышать, сконцентрироваться на своих ощущениях, можете не смотреть мне в глаза, смотрите на то, что у вас вызывает интерес. Ох, как же много раз Эмс слышал всю эту брехню, но, почему-то, сейчас она действительно помогла. И гипнотический голос Уотса тоже сыграл важную роль. Руки разжались, есть возможность просто перебирать браслеты, не особо хорошее занятие, дабы показать свою «адекватность», но без этих автоматических действий, Барретт конкретно сейчас полетит катушкой. — Я вижу вам стало немного легче. Сможете рассказать о вашей тревожности? Когда вам спокойнее, а когда наоборот тревожнее? Соберись, Эмс, давай, Ремингтон будет рад, если ты сможешь всё рассказать. А что рассказывать-то? О пустоте? Апатии? Кошмарных снах? Не удастся говорить о тревожности, как о обычном страхе. Это что-то большее, чем простой страх. Почему мысли такие складные, а только попытаешься сказать слово - сразу запинка. Сложно, сложно, сложно… Ещё один глубочайший вздох и взгляд на сосредоточенного врача. — Простите за запинки. Надеюсь, вы поймёте. — Конечно, я вас слушаю. — Тревожность для меня — не просто чувство. Это душащее, тяжёлое, страшное существо, которое спрятано где-то в груди… Барретт опустил взгляд на браслеты, кажется, он знает, что сказать. — Каждый день, с возраста, когда я был совсем ребёнком, я чувствовал, что вот-вот и эта тревожность убьет меня. Она постоянна, но повышается, когда я общаюсь с незнакомцами, слышу громкие звуки, вижу людей, думаю о будущем, честно признать, давно я надеялся на хоть что-то светлое. Понижается тревожность лишь, когда я рисую и… Нахожусь с Ремингтоном. — Да, Ремингтон прекрасный человек, я рад, что у вас такие тёплые отношения. Знаете, это очень хороший знак, если ваша тревожность понижается, когда вы с вашим другом. Не побоюсь этого слова, он может сыграть важную роль в восстановлении. — Он уже! Не представляете, как же сильно он мне помогает! — парень словно ожил, кончики губ натянулись вверх, а веки широко открылись, — Я неимоверно ему благодарен! Глаза врача прищурились, показались мимические морщинки у уголков, брови поднялись, раскрывая поблёскивающий взгляд. — Ремингтон — мой старый клиент, мы работаем так долго, и всё это время у него не было близкого человека… Он не смел подпускать к себе никого. И это, наконец, случилось. Я невероятно рад. Держитесь друг за друга. Это не наставления, просто… Тут даже я, как психиатр, не смог не добавить своей эмоциональной окраски. Довольно непрофессионально. Прошу меня извинить. — Ничего страшного. Всё хорошо… — Ладно, всё-таки, не вы должны меня подбадривать. Ваши симптомы довольно показательны, вы упомянули, что с детства чувствуете тревогу, расскажете о вещах из подросткового возраста, которые могли усугубить состояние? — Да, да, точно… У меня отец… Ну плохой, короче. Эта тема — огромный красный флаг. К горлу подошёл ком, лишь упоминая о детстве. Нельзя плакать, ни в коем случае не показывать свою слабость. — Почему он плохой? … «Я слабак.» Глаза настолько быстро наполнились слезами, Барретт даже вздохнуть не успел. По телу побежала какая-то горькая и острая жидкость, не похожая на кровь. Уотс сочувствующе пожал губами. — Мне очень больно вспоминать о, — легкие дрогнули, вместе с ними и голос, какое позорище, — отце… — Мы можем прекратить, это лишь ваш выбор, Эмерсон. — Нет! Я потерплю. Мой отец с моих восьми лет начал пытаться сделать из меня «бойца», наверное. Оставлял без еды, кричал, много выпивал, винил в состоянии матери — у неё депрессия была. Ебаные воспоминания. Словно летучие мыши гоняются по голове. Горячим огнём жжёт глаза, больше невозможно их держать открытыми. Парень склонил голову к рукам, закрывая ими лицо. Снова задыхается в слезах. Только уже не при Ремингтоне, а при незнакомце. Какое же позорище, блять. — Давайте сразу расскажу… — Я всегда готов дать вам воды или закончить разговор на эту тему. Да что-ж он так прикопался. — Я же сказал, не нужно, — вот и агрессия показала себя, — Простите. — Ничего страшного, Эмерсон, ваши эмоции - это нормально, вы можете плакать, а можете злиться. — Да дайте сказать уже, — как это происходит, почему резко пропал контроль над собой? Эмерсон стукнул руками по бёдрам и кинул взгляд на Уотса. Мужчина лишь кивнул. — Этот урод желал мне смерти, и я действительно пытался покончить с собой. До сих пор шрамы остались. Они всегда напоминают. Да даже без них моя жизнь уже никогда не будет нормальной, я уверен в этом. И сюда я пришёл лишь, чтобы Лейт не лез, я не верю, что вы сможете помочь мне, с моим характером, я скорее вылечу из окна, - проснулся настоящий настрой Эмерсона. Холодный взгляд впился в глаза Уотса, но их не переиграешь, вскоре, вся смелость пропала, а врач как и смотрел — так и продолжает. — Простите. Я не контролирую свою агрессию, от слова совсем. Она, кстати, тоже меня очень беспокоит. — Могу вам сказать, что если вы понимаете проблему и извиняетесь — это хороший знак. Спасибо, что вы рассказали мне столь травмирующую историю, я очень ценю ваш труд. Мы можем сделать паузу, потом продолжить. По вашим нервным перебиранием браслетов, неровному дыханию, я бы даже посоветовал сделать маленький перерыв. — Я буду их перебирать всегда, вы же понимаете. А неровное дыхание — частая проблема. Мое сердцебиение — девяносто или сто ударов в, — пальцы сделали кавычки в воздухе, — Спокойном состоянии. — Что‐ж, я вас понял. Всё, что вы описывали ранее — отчетливые симптомы тревожного расстройства, думаю, генерализованного. Чтобы это уточнить, давайте поговорим на болеё лёгкую тему. Шум, яркие запахи, свет и люди — они вас тревожат без видимой причины, да? Какое к черту тревожное расстройство с каким-то сложным словом в начале? Барретт негодует. Ну не может быть этого. — Да. Мне становится до ужаса страшно, когда я один в кафе или транспорте, а вокруг громкие люди. Ненавижу шум. — Я вас понял, попробуйте рассказать, почему именно вы ненавидите это, вы чувствуете страх из-за того, что думаете, что вам причинят вред? То, что было дальше Эмс уже вряд-ли вспомнит, но он точно сумел рассказать о многом. Через слёзы, но о многом. Даже о его странном состоянии, которое совсем недавно появилось. Буквально самый продуктивный час за несколько лет, а то и за десяток. — По первой нашей встрече, я уже почти уверен, что у вас генерализованное тревожное расстройство. Пациенты с таким диагнозом довольно быстро его оправдывают. Но, нужно признаться, что это — не единственное, что у вас есть. Половина симптомов — тревожное расстройство, но ещё половина — другое, а точнее — симптоматика невроза. Я поразмышляю над этим и буду ждать нашей следующей встречи. Потом нужно будет сдать анализы. На бумаге я прописал лекарство. Как вы сказали, вы только «за» и поскорее, поэтому я советую купить Сертралин, он же - Золофт и принимать одну таблетку раз в день, утром. Месяц. Потом посмотрим, если не поможет, то будем менять лечение. А ещё, ваш диагноз ещё не поставлен и мне потребуется несколько сеансов, для точного выяснения. Я делаю довольно опасные и быстрые выводы, выписывая вам Сертралин, вы уверены, что готовы? Может, лучше остановимся на чём-то более слабом? — Это обязательно? — Нет, выбор только за вами. — Я устал и не хочу думать, но хочу, чтобы помогло быстрее и сильнее. — Я вас понял. Сертралин — так сертралин. Нет эмоций, они кончились, Барретт дослушал, даже не стал интересоваться, что ему выписали. Плевать уже. — Это антидепрессант, обеспечивающий понижение тревоги, его чаще всего выписывают при тревожной депрессии, но в вашем случае тоже поможет. Умеренный препарат, хочу предупредить, что в первые дни приёма, ваше состояние может ухудшиться, желательно, чтобы с вами кто-то был, потом всё придёт в норму. Будьте готовы к усилению своих симптомов на время. Конечно, это зависит от физиологии и биохимии человека, но я предупредил. Вы ещё можете отказаться. — Нет, спасибо, если эти таблетки действительно потом помогут, будет прикольно. До свидания. — До свидания, обязательно пишите мне о вашем состоянии, после начала приёма, Эмерсон. И передавайте привет Ремингтону! Договоримся о следующей встрече в переписке, да? — Обязательно. Парень забрал рецепт и вышел из кабинета. Всё также ждал Лейт. Улыбка сама появилась, уже рефлекторно. Хоть и не хочется улыбаться. Эмерсона выжали, словно губку. Парень подлетел со стула и обхватил руками скулы Барретта. — Ну как? Что сказали? Как ты? Как всё прошло? Плакал? Я же вижу, что да! Всё хорошо? Слишком много громких звуков, а именно на них Эмерсон не может злиться. — Да, всё хорошо… Точнее, не очень… Встревоженные тёмные глаза быстро перебегали по каждой частичке лица художника — очень смущает. — Тебе поставили диагноз или только подозрения? — Подозрения на тревожное расстройство и перед ним сложное слово, которое я так и не понял. — Генерализованное? — Да. — Бля… — руки спустились вниз, — Нельзя сказать, что я не ожидал этого, но надеялся на лучшее… Стоит ли говорить про ещё какой-то неизвестный диагноз? Барретт натянул тупую улыбку и замотал головой. — Что? — Это не всё. Психиатр сказал, что у меня ещё есть хуйня. — Какая? — Что-то из неврозов… Реми закинул руки на голову и опрокинул её, глубоко вздыхая. — Ну, зато, мне таблетки прописали… Взгляд резко вернулся. — Антидепрессанты? — Да. Взгляд окончательно уплыл. Эмерсон ждёт, пока юноша придёт в себя. Как-то не особо страшно пить таблетки. Наоборот, плевать. Будет плохо — с кем не бывает. Будет хорошо — ну замечательно, даже отпраздновать можно. — Рем… Ты как? — Всё окей, пойдём покупать, бедолага…- парень забрал рецепт и слабо цокнул. — Сертралин… М‐м‐м, — протянулось либо с грустью, либо с сарказмом, непонятно. — Что такое? — Пхах, забей, воспоминания с этим препаратом интересные. — Ладно, расскажешь потом? Девять долларов и лекарство в кармане. — А я более экономный, чем ты, Ремингтон. — Получается. Что-ж… Добро пожаловать в мир побочек! — Спасибо… Заплатив за приём, парни вышли из здания. На улице уже темно. Снова придётся тратить деньги на такси, чтобы избежать лишнюю нервотрепку и то, не факт, что попадется адекват. В этот раз всё обошлось. Неразговорчивый водитель, плавное вождение. Пре-кра-сно!

***

— Спасибо большое, до свидания! — И вам! Хорошего вечера!

***

Время уже ближе к восьми, Барретт, наконец, смог опробовать новый скетчбук, а Ремингтон проверил свои способности в кулинарии, попытавшись сделать не простую яичницу, а что-то более интересное. Через несколько ожогов и матерных криков, понял, что не его это и отставил сковородку с горячим маслом, от греха подальше. Всё-таки, он никогда не изменит доставке. — Ты начнёшь принимать таблетки с завтрашнего дня? — парень уселся на стул, около художника. — Да, а зачем ждать, — не поднимая взгляд. — Согласен… Кстати, ты просил рассказать, почему я так отреагировал на них. — Ага, я немного напуган. — Не, история супер банальная, пугаться не надо! Когда я в один из первых разов пошёл к психиатру, ещё в другом городе, мне поставили депрессию. Я не ебу как, я тогда был в обычном апатичном настроении, но точно помню, что невнимательность и внутренняя гиперактивность точно, блять, была, не суть. Только на фактах моей грусти мне депру и влепили. Тем более, это произошло после попытки ёбнуть себя. Ну короче, выписали Сертралин и меня очень хуёвить от него начало. Апатию будто рукой сняло, но я стал пиздец каким злым, прямо пиздец! — от воспоминаний неконтролируемого поведения кровь стыть начинает, — Каждый день думал о смерти, даже в хорошем настроении… Я тогда под действием препарата кинулся на психиатра, начал его пиздить. Но меня остановили быстро. Потом поменяли лечение. В глазах Эмса появилось заметное волнение. — Ебать… Очень тупой поступок со стороны врачей, я про неправильный диагноз. Но тогда зачем мне прописали Сертралин. Я рассказывал о своих вспышках агрессии. — Думаю, это из-за того, что у меня-то СДВГ! А у тебя тревожное расстройство. Я доверяю мистеру Уотсу! Вряд-ли он сделал что-то не так! — Надеюсь. Взгляд направился куда-то вперед — Барретта утянуло в мысли. Всё настолько быстро случилось. Такой прекрасно-отвратительный день, сложно переваривать всё. Стыдно. Тяжело считать себя не «поломанным» после всего этого. Хочется быть нормальным, как все. Хотя, Ремингтон для Эмса тоже кажется самым нормальным человеком, просто немного странноватым, но полностью адекватным, даже, понимая, что у него целый букет травмирующего пиздеца в прошлом, которое пошатнуло и его ощущение себя адекватным. — О чём задумался? — парень ещё ближе придвинул стул и буквально заплыл под темные волосы, заглядывая в зеленые, лениво открытые глаза. Они сразу столкнулись взглядом с карими, Барретт немного двинул голову назад. — Ты считаешь себя нормальным? — совершенно случайно вылетело изо рта, Эмерсон правда по неосторожности сказал это. Даже удивился. На лице напротив, на счастье, не заметилось недомогание, наоборот. — Не! И никогда не считал! Я родился ебанутым, сейчас ебанутый и буду ебанутым. И вообще, для меня, люди, которые считают себя нормальными, жизни не видали. Извини, если ты из таких, но как так? Я не люблю быть незаметным. Я считаю, что все на планете — белые овцы, а я — черная или даже розовая! И таких овец, как я, совсем немного, ведь быть нормальным — значит быть таким, как требуют, как желают. Быть нормальным — значит ограничивать себя, запрещать то, что хочется тебе, а не тупому обществу. А вот быть ненормальным- запрещать то, что хочется тупому обществу от тебя и делать всё наоборот! Звонкий голос, который словно цитировал какие-то коучи от липовых философов, живущих по фразе «JUST DO IT», невероятно позабавил художника, хоть такого он читал и слышал много, но что-то особенное в мнении Ремингтона есть. Что-то по-лейтовски особенное. — Вот как… Я никогда не придерживался такой позиции. Я считал, что быть нормальным — быть удобным, хорошим и никому не доставлять проблем… Мне очень лень говорить всё, что я думаю, потом, может, расскажу побольше. — Ну ладно, но я согласен, что быть нормальным — быть удобным. Но большую популярность и восторг в наше занимают странные картины, где ничего не понятно или лишь какая-то яркая и не очень хаотика, странные фигуры, таинственность, очертания чего-либо, а вот правильные, понятные академические натюрморты, где всё можно пересказать и прочитать, как книгу, уже ушли в прошлое, — Лейт натянул брови вверх и удивленно открыл рот, — Ну нихуя себе сказанул! Действительно, в этом есть огромная истина, Барретт ухмыльнулся и слабо закивал головой, снова погружаясь в рассуждения. Не сказать, что он рисует простые натюрморты. Да там даже натюрмортов нет. Скорее всего, его творчество относятся к первому типу, странному и загадочному. Говорят, что в работах художника есть его уникальная частичка, получается, что Эмерсон уж точно не адекватный. В том смысле, который описывал Рем. Это не плохо, видимо. У них совершенно разные понятия об «адекватности», и понятие Лейта нравится куда больше, чем собственное. — И вообще, я считаю, что все мы рождаемся ненормальными, а потом уже многие подстраиваются под рамки адекватности. Это грустно, что люди, имея собственную неповторимость, прививают законы, дабы быть как все… Ремингтон посмотрел на застывшего Барретта, пожал плечами и, подумав, что тот не услышал, ушёл в другую комнату. — Интересно, ты с рождения сломал этот закон?.. Или что-то повлияло на его желание выделяться? Всё можно списать на СДВГ, но правильно ли это будет? В какой раз уже Барретт, думая, что знает Ремингтона, убеждается, что он нихренашеньки даже и половины не понимает. — Эмс! Смотри, я принёс свои рисунки, тут даже из детства есть, я хочу, чтобы ты как профессионал оценил их! — Лейт держит в руках стопку бумажек, некоторые немного помяты, а некоторые запачканы в чернилах ручки, видимо, на учёбе рисовал. — Пхах, зачем? — Не знаю, интересно просто! Может, и для себя идею найдёшь, будет чем заполнить скетчбук. У меня крутая фантазия! — Ну ладно, показывай… Стопка шлёпнулась на стол и сразу показалась довольно забавная картинка, характерная стилю её «художника». Что-то похожее на дерево и висящего на ветке человечка, пытающегося забраться выше. — О, это я рисовал своего другана из прошлой школы, он потом ёбнулся и мышцу руки растянул! Эмерсон приблизился к рисунку и действительно серьезно начал рассматривать его. Не сказать, что всё выглядит очень уж живописно и анатомически правильно, больше похоже на детскую иллюстрацию. — Ну, если уж хочешь моего сугубо субъективного мнения, тогда слушай. Одежда у пацана прикольно нарисована, конечно, не очень правильное расположение складок, но цвет классный и его эмоция хорошо передана, для любителя очень даже похвально! Ремингтон внимательно вникал не особо в критику, а в тон Эмерсона, он выглядит очень комично, так серьёзно разглядывая буквально детские каракули. — Хм-м, ну ладно, тогда я покажу мою самую любимую картинку, щя, — Лейт раскопал всю эту кучу и достал самую аккуратную и чистую работу, даже не помятую, — Вот! Это я рисовал себя на выпускном! На картинке стоит человечек, больше напоминающий чёртика. Черные растрепанные волосы, неправильное соотношение размеров придает им еще больше объема. Эмс заметил, что везде очень точно нарисованы эмоции, тут же, на лице персонажа злая ухмылка, ровно также её представлял Барретт, слушая рассказ о выпускном. Вокруг стоят люди, а именно — серые фигуры, только Ремингтон ярко-ярко раскрашен. — Знаешь, по этой работе, я начинаю всё больше понимать твою точку зрения про адекватность. Довольно символично ты всех закрасил однотонным цветом, а себя выделил. Мне нравится! Я возьму на заметку, если не против. — Хы, спасибо! Я так и хотел, конечно бери! Мечтаю увидеть эту сцену в более хорошем качестве, так сказать, — парень широко улыбнулся и продолжил смотреть на Эмерсона, будто что-то ожидая. В голову не пришло ничего умнее, чем просто снова перевести тему на рисунки, для избегания такого долгого и смущающего зрительного контакта.

***

Под конец уже прошлого вечера, мозг настолько поплыл, что после пробуждения, Эмерсон наотрез не смог вспомнить вчерашнее, будто бухал всю ночь. Просто чёрная дыра, а не воспоминание. Пробрал лёгкий интерес, сколько же в этот раз он проспал. Парень проморгался и посмотрел на часы. Одиннадцать утра. Это ничего не дало, он всё равно не помнит, когда лёг, м-да. В квартире непривычно тихо, точно, Ремингтон же ускакал на работу. Не хочется снова терпеть эту жуткую головную боль, поэтому нужно собрать все силы, которые есть и перенести их в ноги, просто встать с дивана… Для начала. Первый этап пройден. Ух, точно, сегодня же день, когда тревожность пропадет, агрессия исчезнет и жить захочется!.. Вы тоже увидели эту радугу и единорога около неё? Слишком саркастично и недоверительно настроен Эмерсон. На телефон аж три часа назад пришло сообщение от Реми: — «Доброго утра, соня! Напиши, когда проснёшься, я сегодня недолго буду, не забудь поесть и таблетку принять! Если не передумал.» Давно Барретт не получал эти смс-ки, он уже и забыл, как же это приятно… Но грёбаных бабочек в животе уж точно не было. Убить бы их всех, а уже никак. Пока существует этот Ремингтон-добрый-сука-такой-Лейт, бабочки не исчезнут… — «Я проснулся.» Ну, Эмерсон, слишком сухо, включи позитив! — «Спасибо за заботу. Когда приедешь?» Поздно менять теперь уже СЛИШКОМ милое сообщение, ведь высветилась надпись «просмотрено». — «Мир схлопнется, когда Барретт перестанет благодарить меня за обычную вежливость, хаха! Но я и правда стараюсь быть более заботливым с тобой, само выходит! Я буду часа через два-три, хз, смотря, как Лариса разрешит. Я вчера, если ты помнишь, совсем рано сбежал, но постараюсь пораньше и сегодня!!!» Эти бабочки когда-то убьют Эмерсона. Художник скривился от непривычно сильной щекотки в животе, не позволяющей нормально дышать. Когда все обычные дела сделаны, чай заварен, даже завтрак съеден, можно принимать таблетку. Вот теперь уже довольно страшно, конечно, ничего плохого не случится, но вдруг что… Побочка сильная или аллергия? Ладно, снова играем в Русскую рулетку. Эмерсон уже начал сомневаться в качестве таблеток, не судите строго, он первый раз вообще принимает что-то, кроме обезболивающих. Думал, что подействует как обычно, за двадцать минут. Какого же было его удивление, когда даже через три часа, его тревожность и на секунду не исчезала. Ремингтона ещё дома нет, а вот в скетчбуке прорисовывается кто-то со светящейся злой ухмылкой, стоящий среди серых фигур людей. Кто бы это мог быть, действительно.

***

Скрип замочной скважины, проскользнувшая улыбка и: — Я пришёл! Не спишь? — Нет, не сплю, как видишь. Ремингтон сегодня будто светится, день хороший, наверное. — Ты принимал Сертралин? — Да. — И как, ничего пока? — Неа, вообще ничего. — А когда принял? — Часа четыре назад. — Ну, скоро должна уже тревога спасть. — Буду ждать… И правда, со временем в груди начало освобождаться пространство, мысли приутихли, голова опустошилась, удивительно. К вечеру Эмерсон даже не поверил, что это происходит с ним наяву. Так спокойно и… Тихо? Эти крутящиеся слова в голове замолкли, непривычно без них, их серьёзно когда-то не было? Только сразу ощутился один большой минус. В принципе все чувства притупились, художник и так не особо их выражал, ощущал, но сейчас они вообще почти на нуле. Ремингтон постоянно спрашивал о самочувствии и получая однотипное «всё нормально», снова отвлекался на свои не особо важные дела: что-то чиркал в блокноте, гулял по квартире, напевая под нос неплохие мотивы, изредка подбегал к Эмсу и рассказывал коротенькие истории. Сначала, в первые две недели общения, Барретта очень вымораживало это непрерывное нахождение Ремингтона в движении — казалось, что тот специально действует на нервы, но со временем выработалась некая снисходительность к этому, да и становилось всё более понятнее, что сам Лейт с этим ничего поделать не может. Если его заставить остановиться — он начнёт грызть губы, трясти ногой, щелкать пальцами, а это — не очень приятная замена и для Ремингтона и для Эмса в том числе. Поэтому такое поведение парень научился пропускать через себя и не отвлекаться от своего занятия. — Ремингтон, у меня тревожность спала, но вместе с ней ушли эмоции, это же нормально? Прости, если буду совсем камнем, очень странное состояние. — Да, это нормально, должно стать получше примерно через неделю. Ебать, откуда я вообще всё знаю? — Я тоже удивляюсь, так разбираешься в этом, будто лежал в психиатрической больнице и дружил со всеми пациентами. — Хахаха, нет, просто, мне психиатр рассказывал истории всякие, наверное, из-за этого я знаю многое. — Да, скорее всего. Кажется, всё начало налаживаться. Неплохие дни, тяжёлые для усвоения всего в голове, но продуктивные. Где-то глубоко ещё остались мысли о Себастиане, но их Эмс старался запереть на замок, затем забить прочными такими деревяшками и гвоздями, а лучше сразу бетоном залить. Откладывать на завтра — не лучшая идея, однако о других и думать не хотелось… Такой удивительный месяц, столько всего произошло, оно интереснее всех прожитых лет.

***

Утро-хуютро, только так его можно описать и никак более. Будто снова вернулся в депрессивную фазу. Ничего не порадовало, кроме хорошего сна. Как-то бесит всё, этот долбанный снег за окном, ранняя прохлада, шум города, соседи, воздух, всё! Психиатр предупреждал о побочных эффектах, кажется, не наврал. Не хочется двигаться, лень. Эмерсон покрутил глазами, скорчил лицо от яркого света и опустил веки. Неожиданно около послышался шорох. Ремингтон не на работе, почему? — Доброе утро, — очень не по-доброму протянулось от Барретта. — Ага. Чего злой такой? — Бесит всё. Почему ты тут? Послышался смешок, и парень уже оказался около дивана. — Выходной сегодня! — Понятно. — Знаешь, как я понимаю, когда ты не в настроении? — Удиви. — Вот! У тебя постоянный саркастичный тон или насмешливый подтекст в любой фразе! — Здорово. Нет, что-то уж слишком всё сильно бесит. Хочется скорее уйти, иначе художнику будет стыдно за каждое своё слово. Ремингтон не стал упоминать про злую физиономию парня, кажется, тот проснулся уже с ней. Он никогда не позволит себе сказать это вслух, но в мыслях давно подметил, что Эмс выглядит довольно устрашающе, на самом деле, но шутка не в этом, Лейт еле сдерживает улыбку, смотря на эти нахмуренные брови в сочетании с смешно растрепанными волосами и взглядом, который буквально изображает вот эти цитаты, типа «разбудите меня, когда умру». — Ремингтон, ты, может, уже перестанешь смотреть, ну пожалуйста, я хочу спать, и меня всё до пизды бесит. — Всё, ушёл! Обернувшись, всё-таки Лейт улыбнулся, тут же снова приняв невозмутимое лицо. Интересно получается, Барретт уверен, что своим неконтролируемым поведением обижает друга, а вот Ремингтон даже и причины на обиду не видит, он всё понимает и не собирается воспринимать этот шутливо-злой тон близко к сердцу. Ну, у всех бывают плохие деньки, что, из-за этого трагедию устраивать? — Нужно принять таблетку, Эмс! — Тащи сюда. Психосоматика — штука сильная, особенно у Эмерсона. Ему кажется, что выпив лекарство, он сразу вылечивается от всех проблем, даже настроение поднимается. Увы, это пока только «иллюзия». И все те же бесящие шумы, пестрящие постеры и подобные безобидные вещицы говорят об обратном. Всё достало! Всё хочет взорвать нервы! И таблетки только ухудшают. По словам мистера Уотса, это должно пройти дня через три… Подождём. — Как бы тебя совсем хуёвить не начало… Что я могу сделать, чтобы помочь? Голос опять где-то позади, Рем, наверное, за столом сидит, что-то в телефоне смотрит, а может в блокноте создаёт музыкальные шедевры. Сказать: «Не бесить меня» будет равно попросить зеркало не отражать, воду стать сухой, ну короче, бесполезно. — Не знаю… Я бы ушёл. Не хочу тебя нервировать. — Ну, ты не нервируешь, а так, в принципе, ты можешь поехать домой? Если что-то случится — сразу напишешь! Я прибегу! — Да, да, да. Эмерсон собрался настолько быстро, резко к нему привалила сила, способная разрушить город, он её благополучно использовал использовал на уезд, а точнее — возвращение домой. Неизвестно, на пользу это решение или же нет, но теперь на одну проблему меньше. Дом, милый дом!