У ангелов нет ориентации

– Антон, здравствуй. – Где я? – спрашивает парень, осматривая помещение. Хочет подняться, но его руки связаны, так же, как и ноги, – Что происходит? – Это мера предосторожности. Мне нужно с тобой поговорить. – Развяжите меня, – психует Шастун, дергаясь из стороны в сторону, – Отпустите меня. – Антон, спокойнее. Мысленно складывай. Один плюс тринадцать. Четырнадцать плюс тринадцать и так далее. Шастун на секунду успокаивается и делает так, как велит ему врач. Молча смотрит в потолок, в своей голове производя целый поток математических вычислений. – Восемь лет назад твой отец попал в аварию, что ты знаешь об этом? – Я был там, – спокойно отвечает Антон, смотря в потолок. – Расскажи по-подробнее. Где ты был? – Мы с друзьями играли во дворе, когда Лёша - мой друг - предложил сходить в магазин. Он находился со стороны дороги в том доме, где я живу, – начинает Шастун, всё ещё смотря в потолок, – Нет, нет. Мой папа не мёртв, я же видел его. Он жив! – Антон, считай, вслух, – проговаривает Арсений, когда видит, что тот снова начинает брыкаться и кричать. – Пятьдесят три плюс тринадцать будет шестьдесят шесть, – проговаривает Шастун, снова успокаиваясь, – Мы купили сок и шоколадки, маленькие такие, за двенадцать рублей. – Хорошо, что было дальше? – Мы вышли на улицу и уже хотели пойти обратно во двор, но шум на дороге остановил нас, –замолкает и начинает трястись, – Нет, я не хочу. Я не хочу! – Тош, считай, не останавливайся. Считай вслух. – Сто пять плюс тринадцать будет сто восемнадцать. Сто восемнадцать плюс тринадцать будет сто тридцать один, – спокойным голосом продолжает Шастун, смотря в потолок. Не может шевелиться, а поэтому даже не старается, – Машина со всей скорости влетела в другую и отлетела в нашу сторону, мы убежали подальше, – снова считает вслух, сжимая руки в кулаки, – В этой машине был мой папа. Машина упала на крышу, а он. Окно. Я... Я хотел подойти, но мне не дали, они не дали подойти к моему отцу! Счёт не помогал, это был приступ истерики. Антон брыкался из стороны в сторону и ревел. Кричал, пытаясь выбраться. Хочет убежать, спрятаться, лишь бы не вспоминать тот злосчастный день. Арсений шепчет слова успокоения и берёт парня за руку, пытаясь успокоить, но тот не успокаивался. – Он хотел выбраться, хотел. Пытался вылезти в окно, но застрял. Его задавило, – кричал Шастун, отбиваясь. Скинул с себя руку врача, продолжая реветь, – Он умер на моих глазах, а мне даже не дали подойти к нему. Антон начинает истерить еще больше, брыкается. Хочет выбраться, но руки и ноги закреплены, не давая даже нормально пошевелиться. Арсений зовёт медсестру с успокоительным, понимая, что Антон не сможет ничего больше сказать. Да и не захочет. Это процедура очень тяжёлая, ввести человека в разумное состояние грозит опасностью для окружающих. Тем более в случае Антона, который, если бы не ремни, напал бы даже на Арсения. Медсестра прибегает довольно скоро, вкалывая в плечо сильно успокоительное. Арсений всё ещё сидит рядом и грустно смотрит на своего пациента, поглаживая по руке. – Эх, Тоша, – тихо проговаривает Попов, наблюдая за тем, как медленно закрываются глаза парня.

***

Антон лежит в больнице для психически больных уже с двенадцати лет. С того самого момента, когда в его жизни случился переломный момент. Шизофрения была вызвана не фактом смерти близкого человека, а из-за, в какой-то степени, вины. Шастун был в тот день рядом, хотел помочь, но не смог, ему не дали, и чувство вины перед отцом не отпускало его уже много лет. Антон прятался в своём мире, в котором его отец жив и они живут вместе, дружной и счастливой семьёй, не желая возвращаться обратно, в реальный мир. Чувство вины не покидало Антона, медленно сводя с ума. И у него получилось.. Шастун лежит в больнице, под строгим надзором сразу трёх людей: Сергея Борисовича - главного врача, Арсения Сергеевича - детского психолога и Димы Темуровича - медбрата. Последний работал в больнице намного меньше, чем первые два, но Антон стал его первым пациентом. Первым и самым трудным. Шастун разговаривал слишком много. Ночами и днями, без отдыха и выходных. А Арсений все эти рассказы слушал. Он, наверное, единственный во всей больнице, который слушал эти рассказы и не уставал от них. Антон не спал, даже ночами продолжая марафон историй, а успокоить его могла только доза снотворного, смешанная с успокоительным.

***

Арсений дословно рассказывает его разговор с Шастуном. Про смерть, про то, что Антон лично видел всё происходящее. Всё. – Тошенька, – грустно протягивает женщина, прикрывая рот рукой. Сын ей не рассказывал об этом, да и как, если крыша поехала, забирая вместе с собой и Антона. Только он знал, что произошло и больше всех винил себя, даже в самой аварии. А об этом никто не знал, никто не знал, как он страдает. Как ему больно. – Значит, изначально мы неправильно поставили диагноз. У вашего сына не шизофрения, а запущенная стадия посттравматического стрессового расстройства, – и женщина, и Арсений, внимательно слушали Сергея Борисовича, ожидая итога, – Мы изменим ход лечения, подходящее для этого заболевания. И все изменилось. Всё, кроме Антона...

***

Три года.

Антону двадцать три, а он продолжает лежать в больнице и рассказывать Арсению бред. Лечение не помогает, как и снотворное. Люди вокруг так устали, что даже пациенты стараются быстрее вылечиться, чтобы прекратить слушать эти круглосуточные бредни. Больные уже даже шутят, что скоро сойдут с ума из-за этих разговоров, но они ничего не могут сделать, так же как и врачи. И все попытки вылечить Шастуна, или хотя бы снова вернуть его в реальность, сошли на нет. Теперь они делают только так, чтобы тот не напрягал других пациентов. Они хотят от него лишь тишины. И получают... Антон больше не шумит, больше не рассказывает странные истории, не несёт бред круглые сутки. Он вообще больше ничего не говорит. Он даже не дышит. Очередная попытка успокоить парня, наконец-то вышла отлично. Они его успокоили. Навсегда.

Двадцать пять.

Именно столько было Антону, когда его вывозили из больницы прямиком в морг. Передозировка снотворного убила его физически. Нет срывов, нет истерик и попыток выбраться. Его больше нет. В тот день в семье Шастунов остался только один человек. Один, горем сломленный, человек. Майя не кричала, не винила врачей в смерти сына. Ничего. Она просто пришла домой и перерезала себе вены, потеряв не только смысл жизни, но и себя. Нет больше ни Андрея, ни Антона, ни Майи. Нет никого из этой семьи. Они покинули этот мир друг за другом, сближаясь где-то на небесах, где всегда хотел быть Антон, и навсегда оставаясь семьёй. Счастливой семьёй. Пациенты наконец-то успокоились, вдохнули полной грудью, когда бесконечные бредни прекратились. Не знали точную причину их умиротворяющей тишины, но облегчились. Главное, что никто не капал на мозги... – А где тот парень, который всегда рассказывал про ангелов? – спрашивает девочка из палаты напротив, – Мне всегда нравились его истории, они такие интересные. Арсений замер. Каждый день. Каждый грёбанный день он слышал этот вопрос от этой девочки, имя которой он до сих пор не запомнил, и каждый раз ему было больно. Он слишком долгое время провёл с Антоном, а потому сильно привязался. Так же сильно, как и Сергей Борисович. Как и Дима, для которого этот пациент был его первым. Антон был особенным, не таким как все, а потому, после смерти он забрал не только свою мать, но и сердце его психиатра. Арсений любил его, правда любил, а ещё он был рядом, когда Шастун умер. Он был рядом и не смог помочь. Не смог. Антон умер на его руках, в его сердце. В его жизни. Антона больше не было. Как и Арсения. Они оба умерли, только если Шастун даже не дышит, то Попов продолжает. Продолжает ходить, дышать, говорить, лечить... Но не жить. Он мёртв... Мёртв внутри... – Арс, – неожиданный голос заставляет врача обернуться и замереть, – А ты знал, что у ангелов нет ориентации?