Прогулка в Сан-Франциско

Будущее принадлежит тем, кто верит в красоту своей мечты. Э. Рузвельт

***

      Он вошёл тихо.       Почти неслышно, если бы не скрипнула заунывно старая половица.       Взмывает вверх тонкий тюль, пропуская в комнату прохладу и устренний свет.       Комната маленькая и уютная: шкаф у левой стены (дверца не закрывается. он сто раз просил её починить), деревянный массивный стол с фарфоровой фигуркой Фемиды, книжные полки над ним (глаза пробегаются по коркам - Достоевский, Блейк, Вальтер, Оруэлл, Кинг, Пушкин), кровать с тёмным балдахином стоит у окна, в углу. — Скучаешь?       Да, на самом деле. — С тобой нет времени скучать.       Он смеётся. Это так приятно. Тепло разливается в груди. Губы сами растягиваются в улыбке.       Он подходит ближе. Страно, такой высокий, большой как медведь, а передвигается неслышно, умело.       Руки ложатся на плечи, мягко массируя. — Ты в порядке?       Конечно. Почему должно быть иначе?       Пальцы сжимаются на плече мёртвой хваткой. Спиной ощущается чужая напряжённая грудь. Сверху раздаётся тяжёлое дыхание, обжигающее ухо, шею, лицо... — Альфред...       Дышать самому становится тяжело. Комнату заполняет дым. — Альфред.       Веки наливаются свинцом, поднять руки становится так тяжело. Грудь сдавливает. — Альфред! Просыпайся, мать твою!

***

      Пробуждение выходит резким, жёстким, неожиданным.       Джонс закашливается. На грудь давит что-то тяжёлое, неподъёмное, дышать тяжело, дым забивается в нос.       Ал чувствует жёсткую хватку на плече. Он поворачивает голову (что-то упирается в висок) и видит Джека: его тёмные глаза, сведённые брови, тонкую струйку крови на лбу. — Боже, наконец-то. Я уж думал...       Взгляд скользит по нему, пока не останавливается на ладони, затянутую в чёрную кожаную перчатку. Джек держит его.       Альфред обязательно что-нибудь сострил на этот счёт, если бы ему не было так чертовски больно.       Они зажаты в каком-то тёмном закутке, в задымлённых руинах. Джонса придавила бетонная плита. О, это кое-что объясняет. Джек лежит где-то слева, ничего кроме головы, руки и части чёрного (уже нет) пальто не видно. Он дышит тяжело, но, похоже, невредим. Это хорошо...       Что произошло? — Нас завалило, кхе. Не похоже... что гостям что-то не понравилось. Я думаю, это спланированный саботаж. Кха-х.       О, чёрт, он сказал это вслух?       Иван подтянулся к нему ближе. — Как ты, Альфред? Я слышал сирену, кх...Держись.       Держалось так же, как и соображалось - не очень. Дышалось тоже.       Брагинский высвободил вторую руку откуда-то из темноты и придвинулся ближе. Подцепил руками плиту, бросил взгляд на Джонса...Они здесь не больше часа, но если он не прав, - Альфреду придётся тяжело. Смертельно опасно. Но им нельзя тут оставаться.       Приходится рисковать.       Под тяжёлые вздохи Джонса, Иван, волнообразными движениями, спихивает плиту в старону. — Альфред...Альфред?       Брагинский подползает ближе, приподнимается, жадно всматривается в лицо копа. Бледное, окровавленное лицо. Он дышит? Живой?       Он припадает ухом к груди Джонса, но ничего не может расслышать из-за собственного бешеного сердцебиения. О нет, парень, думается ему, не в мою смену, сукин сын.       Иван отодвигается, устраивается на локтях, снова бросает быстрый взгляд на Альфреда (живи, проклятый капиталист, живи, мать твою), подтягивает ноги к себе и поднимается, упираясь спиной в жёсткие обломки.       Сверху, со стороны бессознательного приятеля, раздаётся нехороший треск.       Брагинский отступает. Передвигается правее, закрывая Альфреда собой, и пробует снова.

***

      На лицо падает свет. Ресницы трепещут.       Слух раздражает какой-то писк. Разве он не разбил будильник на прошлой неделе?       Минутку.       Альфред распахивает глаза, подставляясь слепящей белизне одиночной палаты, и тут же жмурится.       Что произошло? — Тебе крупно повезло, вот что.       О, опять?       Альфред потирает глаза, переносицу, приоткрывает то один глаз, то второй, пока не привыкает к светлому помещению. Посетитель ждёт молча.       Когда смотреть на мир становится не больно, а, в принципе, терпимо, Джонс поворачивается, морщась от боли в груди.       Рука в чёрной перчатке ложится на плечо, мягко, но не принимая отказа, надавливает, укладывая назад на жесткую больничную подушку, пахнущую лекарствами и хлоркой. — Тебе серьёзно досталось, ковбой, лучше не вставай.       Джек! — Джек! - Альфред снова непроизвольно подскакивает, и снова оказывается прижат к постели твёрдой рукой.       Брагинский хмурится на этот чрезмерный энтузиазм, стараясь игнорировать приятное чувство в груди. В последний раз ему так была рада Наташа, ну, до того, как...       До всего. — Если ты не прекратишь, меня выгонят отсюда. Я и так сюда просочился на пару минут.       Удовлетворённый моментальным успокоением больного, Брагинский продолжил: — На месте работают твои коллеги. Я был прав, взрыв - намеренное нападение, только пока непонятно, на кого.       Джонс вздохнул. — А Франциск?       Брагинский замер. — Франциск? — Ну да. Бонфуа. Франциск Бонфуа - хозяин "Конфетти". Что с ним?       Пришла очередь Ивана вздыхать. Разумеется, он знал, кто был хозяином клуба, а ещё он знал, что в его жизни было слишком много Франциска. — Он где-то здесь. И твой напарник тоже, - перевёл тему Брагинский, - Яо перевёз его сюда, после первой помощи.       В полупрозрачную дверь постучали и она приоткрылась, являя тоненькую фигурку медсестры. Иван незамедлительно поднимается, пожимает ослабевшую альфредову руку и, наклонившись на мгновение, шепчет: — Ещё раз, офицер, - говорит он, вкладывая в ладонь Джонса смятый клочок бумаги, - никаких Джеков О'Брайенов в протоколах. Спасибо.       Он отстраняется и быстро выходит, и только белый халат, оставшийся висеть на стуле рядом, и румянец на щеках Альфреда.       Конечно, впереди у него долгий больничный, долгие объяснительные Людвигу, неловкая встреча с Мэттью, после того как он узнает (а он узнает) о случившемся, встреча с Кику, и, вероятно, долгий разговор с Артуром и Франциском...       Но, в конце концов, может быть, Джек сходит с ним на...скажем, ужин?       Он сжимает в руках бумагу с одиннадцатью цифрами, прячет его под подушку, и встречает стоящего в дверях Мэттью со свойственной себе жизнерадостной улыбкой.

***

      Время в больнице тянется чудовищно долго.       Альфред берёт свои слова назад - заполнение отчётов в душном офисе нравится ему куда больше, чем тишина одиночной палаты. Да, к нему заходил брат, заливаясь слезами умолял о прощении, хотя никто его ни в чём не винил, долго сидел и рассказывал о жизни на воле, о своём колледже, о бросившей его подружке, о Франциске и Артуре.       Словом, скрашивал его время как только мог.       Вот уже две недели он не решался позвонить Джеку, и ужасно ненавидел сам себя за трусость. Он не испугался сунуться в перестрелку в чайнатауне, но не решался набрать несколько цифр на своей (теперь уже) побитой нокии, принесённой братом вместе с другими вещами.       Сейчас он сидел на жёсткой постели и размышлял о том, как поскорее свинтить из госпиталя. Кику давно выписали, и он поддерживал с ним связь по телефону, с Франциском Джонс не общался из принципа, хотя уже и не был уверен в причинах, следствиях и составляющих своей ненависти.       Ненависти? Герои не ненавидят.       Теперь, после встречи с Джеком, приятным, но, по сути, незнакомцем, которому он совсем не по-геройски идёт на уступки, замалчивая его имя в протоколах, Альфреда терзали противоречия, готовые вот-вот стать непримиримыми.       Когда-то, в самом начале, он спросил у Артура о том, что такое любовь.        Тот помолчал, отставил чашку со своей чайной бурдой, заглянул ему в глаза, и сказал:       - Любовь - то, ради чего стоит жить, Альфред, и, пожалуй, единственное.       Разумеется, тогда он не понял, но сейчас...       Если любовь - то, ради чего стоит жить, то, получается, это хорошо? А разве он не хочет, чтобы его семье было хорошо? Ему самому, Мэттью, Артуру?       И если Франциск приносит Артуру то, ради чего стоит жить, должен ли он сам смириться со своей неприязнью? Ради семьи?       Ладно.       Хорошо.       Как-нибудь он разберётся со всем этим и, может, даже отправит им примирительную открытку, но сейчас нужно было покинуть госпиталь и вернуться к расследованию.

***

      Бумага с номером жжёт карман, когда Альфред покидает госпиталь через потёртую дверь на первом этаже.