Прогулка в Сан-Франциско

Мужчина, забывший свою семью, не может называться настоящим мужчиной.

***

      Дни полетели как воробьи на свежий хлеб.       Быстро, то есть.       И вроде бы ничем таким он не занимался - просыпался с утра, ходил на сеансы мозгополоскания к Людвигу, бегал до буфета, иногда выезжал на вызовы благопристойных старушек, которым мешала дворовая мелюзга, возвращался домой и на боковую.       Работа полицейского (без бандитских разборок) была не такой уж и интересной.       Альфред неспешно помешивал кофе.       Перед ним, распушась и расфуфырясь, сидел с важным видом рыжий кот, смотря крайне неодобрительно.       (Его принёс Ваня в середине октября. Вошёл в дом раздетым до рубашки с чёрным кулем пальто. Куль мурлыкнул. Всё было кончено.)       Ал потянул к нему левую руку, простёр над головой, а правая стратегически скользнула по столу.       Кот вытянул когтистый лапы, целя в джонсову руку и открывая рот.       Правая рука хищной коброй метнулась в мгновение ока и прижалась к шерстяной груди. Кот взревел и начал изворачиваться, кусаясь, вскидывая лапы и мотая хвостом. Внезапно он обернулся, выворачиваясь из несильной альфредовой хватки, взмахнул хвостом и, ударив мощной задней лапой по кофейной кружке, спрыгнул вниз и умчал в небытие коридора.       Альфред подскочил, лихорадочно оглядел кухню в поиске тряпки, и громко крикнул: - КАЛИБР, БЛЯТЬ! (- Как ты его назвал? Иван усмехнулся, обтирая котёнка полотенцем. - Калибр, - повторил он улыбчиво и насмешливо, как мог только он один. - Почему "калибр"? - неуверенно переспросил Альфред, накидывая на Ивана полотенце побольше. - Ну ты посмотри какой большой, а! Иван поднял рыжий комочек, умещавшийся в его ладонях, к Джонсу. Котёнок пискнул и Брагинский рассмеялся.)       Альфред бросил кружку в раковину и лениво протирал столешницу.       Калибр сидел на камине с выражением оскорблённой невинности и неспешно шевелил хвостом.       Вот пиявка! Меньше двух месяцев в доме, а уже хозяин! (Может Альфред и ворчал на него, но был абсолютно точно влюблён. А ещё Ваня кажется стал чуть-чуть счастливее).       Джонс бросил тряпку в раковину и повернулся к ней спиной, опираясь на кухонную тумбу рядом. Глубоко вздохнув и проведя пятернёй по густым волосам, Альфред поплёлся в гостиную.       Он плюхнулся перед наряженной ёлкой и предался размышлениям.       Столько времени прошло с того момента, как он оборвал общение с семьёй (кроме Мэттью, естественно). До Рождества осталось совсем недолго, его жизнь наконец-то наладилась (в какой-то степени).       Ну и он договорился с Иваном устроить семейный праздник, на котором они бы объявили о своём...о всяком.       Но стоит ли так спешить? Стоит ли вообще что-то делать, может, ещё не поздно дать назад...       Пф, нет. Хватит. Джонс встряхнулся и твёрдыми слитными движениями набрал Ивана.       У него было несколько незаконченных дел. Так что, как говорит Иван - хватить тянуть кота за неизбежное.       До Рождества оставались сутки.

***

      Они сидели друг напротив друга и молчали.       Артур сидел в кресле прямо, как натянутая гитарная струна, скрестив руки на груди. Конечно, он был взрослым самодостаточным человеком, пережившим не один (десяток) Тяжёлых Разговоров, да хоть с тем же Франциском, но это не значило, что они ему нравились.       Хотя, с Франциском любой разговор периодически становится Тяжёлым, это не аргумент.       Старые часы в коридоре со скрипом отбили пять часов.       Разделяющий их друг с другом стеклянный столик с искусственной розой в хрустальной вазе вздрогнул под ладонью Альфреда.       Что ж...       Это почти заставило вздрогнуть и самого Кёркленда.       И он бы обязательно, если бы не успел закалиться, благодаря всё тому же чересчур эмоционирующему временами Бонфуа.       Ну, и сам Альфред не был ангелом во плоти, если говорить откровенно.       Они встретились взглядами.       Джонс вздохнул глубоко, снял очки, провёл рукой по волосам и решил оторвать пластырь сразу. – Артур… Я хочу извиниться перед тобой, – он вздохнул снова, ещё глубже на этот раз, скрежетнул зубами, но продолжил, – и Франциском. Теперь я понимаю, как был неправ и хочу всё исправить. Лучше поздно, чем никогда, так? Пусть это Рождество будет…. Как раньше. Где мы соберёмся все вместе, как…. Семья. Прости меня.       Вначале Артур действительно хотел сказать что-нибудь едкое, уязвляющее блудного сына.       Но…       Во-первых, его ребёнок, никогда не отличающийся чрезмерной тактичностью, пришёл к нему и извинялся перед ним.       Во-вторых, он уже не тот разбитной пират из семидесятых, а отец и семьянин, имеющий кое-какое понятие о сдержанности.       В-третьих, и он бы никогда не признался в этом никому, а особенно – самому Альфреду, он скучал.       Пришёл черёд Кёркленда вздыхать.       Покрасневший Джонс вернулся в кресло, впился руками в подлокотники своего кресла и сжал губы в тонкую полоску и замер. Даже под свинцовым дождём ему не было так страшно как сейчас (он никогда этого не признает). – Альфред, – сказал Артур, потерев переносицу, – мы никогда не переставали быть семьёй.       И его сын улыбнулся ему.       Сначала робко и неуверенно, совсем как в детстве, а потом – широко и открыто.       И как он мог забыть, какие чертовски удушающие у них всегда выходят объятия?

***

      Он выехал в аэропорт на Lincoln Town Car.       Под бессмысленную, но расслабляющую, болтовню диктора, имени которого он не запомнил, Иван предавался собственным мыслям. Ощущениям. Ожиданиям.       На часах 2:40.       Ночные огни Сан-Франциско проносились за окном.       Брагинский неторопливо постукивал по рулю. Хотелось курить, но он не стал. Наташе не нравился запах дыма.       Наташа...       Он вызвонил её в двадцатых числах, приглашая.       Она помялась немного, позлилась на его нечастые звонки, жизнь на чужбине, вдали от неё, собственное вынужденное одиночество, и размолвку в том, что осталось от их семьи после смерти родителей.       Но обещала договориться со своим институтом.       Вина грызла постоянно, уходя в тень, когда он убивал, но никогда не исчезая. Предчувствия были мрачные.       Он очень хотел бы вернуться в те времена, когда дома его ждала мать, с её грустными глазами и игривыми вопросами о девчонках с соседнего двора, отец, с его крепким рукопожатием и улыбкой, прятавшейся в уголках усов, и сёстры, вечные соперницы, никогда не бившие так, чтобы было и правда больно.       Как вот теперь.       Конечно, в той пропасти, что теперь была между ними тремя, виноваты были они все.       После пяти лет взаимного разочарования друг в друге, кто-то должен был сделать первый шаг.       Вспомнился старенький анекдот – «А чего Вам собираться? Пасть закрыл и пошёл».       И Иван пошёл.       В 3:20 прилетал её самолёт.       Когда он увидел её перед собой, живую, освещённую холодным светом аэропорта, ужасно уставшую от молчания, недомолвок и одиночества, то не смог сказать и слова. Все заготовленные фразы теперь казались пустыми и раздражающими, не выражающими и сотой доли того, что он в самом деле хотел сказать.       Целый мир сузился до них двоих.       Он просто не находил слов.       Может, сказалась его деятельность, не располагающая к пространным философским беседам, а может они оба очень сильно изменились с последней встречи. – Ты всё ещё носишь его?       Она кивнула в сторону фиолетового шарфа (он специально вытащил его из отдельной коробки в шкафу). – Во всех пятидесяти штатах не нашёл ничего лучше.       Она неловко улыбнулась ему и подтолкнула ногой потёртый отцовский чемодан. – Надеюсь, ты понимаешь, что я не стану тащить это в руках?       Он взял его и махнул рукой в сторону машины.       Наташа присвистнула одобрительно, и на душе у Ивана – если она в самом деле была – будто бы стало легче.       И так, плечом к плечу, они вернулись.       Вместе.

***

      К вечеру народ начал собираться.       Первый звонок раздался где-то в шесть часов вечера.       Иван аккуратно поставил коробку игрушек у ненаряженной ёлки, отряхнул ладони и побрёл на звук.       Дверь скрипнула и перед его лицом предстал невысокий мужчина с густыми бровями. Артур. Иван был заочно с ним знаком. Интересно, блеснула мысль, он помнит нашу встречу в больнице? – Добрый вечер. Артур.       Они пожали руки друг другу и Иван поднял взгляд за спину Артура. За ним стоял Франциск, нагруженный пакетами, и замерший с широко распахнувшимися глазами. – Добрый! Иван, - он улыбнулся и отступил в сторону. – А это... – Франциск. Мы знакомы, - усмехнулся Иван.       Артур оглянулся на Франциска. Тот тряхнул волосами и расплылся в неровной улыбке. – Ага...да..давние приятели! – Ну, входите, входите, Альфред скоро будет. Умчал куда-то.       Артур шагнул в коридор и Франциск последовал за ним, нервно оглянувшись на Ивана. Тому только и оставалось хлопнуть старого друга по плечу и мерзенько улыбнуться.       Да-да, дружище. Не показалось.       Иван потянул на себя дверь, как вдруг снизу раздалось: – Ой!       Брагинский почти вздрогнул и обернулся. В проёме стоял скрючившийся блондинчик, держащийся за ботинок на правой ноге. – Кхм.       Блондинчик разогнулся, улыбнулся уголком губ и хлопнул ресницами.       Н-да, если б не стопроцентная схожесть с Альфредом, Иван бы захлопнул дверь. Получилось бы неловко...       Брагински раскрыл дверь пошире и пропустил парня внутрь.       Тц, бедолага.       Где-то неподалёку раздалось "О-о, какой славный котя! Кто хороший котя?"

***

      И только альфредово семейство разделось и разделилось (Артур и Франциск двинули на кухню, а Мэттью присел на уголок дивана неподалёку от Наташи, раскинувшейся и даже не дёрнувшейся убрать ноги с подлокотников), как звонок снова зазвенел.       Брагинский выдохнул и снова оказался у двери. – О-о-о, нихао Азии!       Кику кивнул и, не размениваясь ни на что, прошёл в дом, держа в руках разукрашенные пакеты.       А вот к Яо Иван с удовольствием пристал. Пожал худую руку и положил вторую на плечо. – Скажи, что хотя бы ты позаботился о веселье.       Яо улыбнулся уголками губ и поднял левой рукой пакет. Что-то в нём звякнуло.       Иван улыбнулся шире, во все зубы, почувствовав прилив радости. Если это то, о чём он думает, то... – Ну, проходи, проходи, давай!       Он прикрыл дверь и помог Яо с пакетом. Пока тот раздевался, Иван, опытным глазом, быстро срисовал и худобу, и бледность, какую-то усталость в жестах. Но сейчас было некогда. – NATA-SHAA-AA-A! – AAA-AA-A?       Иван вышел в гостиную и продемонстрировал звенящий пакет. – О-О-О-О!       Она вскочила с дивана, бросив какую-то книжонку прямо в лицо Уильямсу, запнулась о Калибра, зашипела и со скоростью молнии выхватила бутылки. – Ну, это на кухню.       И ускакала.       Иван обернулся к Яо. – Помоги вытащить стол?       Яо кивнул. – Франциск здесь? - спросил он, выхватив его фигуру в проёме кухни, - Вы поговорили?       Иван фыркнул. – Ну...в какой-то мере. Я уже не злюсь. Но это не значит, что я всё забыл.       Яо прищурил глаза и, ничего не сказав, пошагал к лестнице на второй этаж. Кику двинул за ним, следом - выпихнутый из кухни Франциск. – Что это за вечер встреч мудаков?       Иван всё-таки вздрогнул. – Тьфу, мать твою, Наташа, имей совесть, я уже не молод! И что за разговоры? Где ты этому научилась, ёб твою мать?       Она посмотрела на него и засмеялась так неприятно. – Проехали. Где твой Альфред? Я хочу с ним познакомиться.       Арловская посерьёзнела, скрестила руки на груди и нахмурилась. – Я хочу точно знать, что твой новый дружок не станет в тебя шмалять, как некоторые, - она скрежетнула зубами, - и не додумается бить в голову.       Брагинский вздохнул. – Нет, нет. Я в нём уверен.       Наташа закатила глаза. – Ты и про того, - она кивнула в сторону Франциска, спускающим с братьями длинный грубо сколоченный стол, - так говорил.       Иван хмыкнул. – А ну цыц. Иди вон, займи пацана, - он кивнул на Мэттью, листающего книжонку, - А то умрёт со скуки, что я Альфреду скажу?       Наташа возмущённо цокнула и ударила его в плечо.       Раздалась новая трель звонка.       Не сговариваясь, они оба пошли открывать.       И замерли на месте, едва не пораскрывали рты. Это Оля. Она стояла на пороге в своём коротком блестящем тёмно-синем платье и смотрела на них как на двух придурков.       Переглянулись.       Оля осталась на месте. Через секунду ей надоела и вошла в дом, будто всегда тут была и никуда не исчезала на пять лет.       Иван с Наташей переглянулись снова и каждый увидел в глазах другого то же, о чем подумал сам:       Ну, это же Оля.       Встретились, конечно, прохладно.       Она ещё не была готова к полноценному воссоединению, но первый шаг был сделан.       Арловской и Брагинскому оставалось только шагнуть в ответ. ***       Немного погодя вломился Гилберт с ящиком пива и громкими воплями о ебле чьих-то мамок, если Брагинский вот-прям-щас не поможет с этим сраным пивом.       Остановившись посреди зала, он наконец замолк, встретившись с девятью парами глаз. И Калибром. Зевнувшим. Артур, Франциск, Мэттью и Наташа стояли возле ёлки и добавляли последние штрихи. Оля с Кику сервировали стол, из кухни выглянул на шум Яо в розовом фартуке.       Прервал молчание Кёркленд - фыркнул, возвращаясь к поправлению мишуры на еловых лапах. Франциск рядом цедил с фужера что-то украденное со стола и хихикал. Наталья, со строгим лицом, достала дождик из коробки и материла двух безответственных жильцов коттеджа, которые и должны были этим заниматься, а в итоге как всегда, да еще и кот под ногами крутится.       Иван материализовался на звук "пиво" и передал ящик от Гилберта Кику, и, выцепив две бутылки, развернулся и подтолкнул Гилберта к выходу.       Байльшмидт, при параде, на полном ходу сдёрнул с вешалки ивановское пальто и уронил таки вешалку.       Они выскользнули за дверь под недовольный вскрик Ольги.

***

      Немного стряхнув со ступенек снег, Иван приземлился на одну из них.       Вышедший следом Гилберт хмыкнул, набросил Ивану на плечи пальто и сел рядом, принимая из рук бутылку. – Итак...где тебя носило всё это время? - спросил Брагинский, сшибая крышку и отхлёбывая пиво, - тьфу, тёплое.       Гилберт катал бутылку в руках. – Да так...       Иван, снова сделав глоток, повернулся к другу. – Что случилось? У нас тут сейчас будет отличный отдых. И никаких мафий, бандитов, мести и крови. Мне кажется, впервые за столько лет...       Он шмыгнул носом и поднял глаза на тёмное небо. Начинался снег. – Да и Рождество скоро, - он снова отхлебнул, - красота.       Гилберт кивнул, залез во внутренний карман куртки и достал пачку сигарет. Молча протянул.       Иван мотнул головой, но взял. Гилберт убрал пачку, пока Брагинский щёлкал зажигалкой. Дал прикурить. – Непривычно это как-то...Всё так поменялось за этот год.       Брагинский кивнул, улыбаясь. Знакомо. – Кстати, как там Людвиг? Придёт?       Гилберт выдохнул дым. – Не знаю. Он тоже...изменился. Смерть Варгаса его подкосила.       Иван отвернулся, затягиваясь. Выдохнул через нос дым. – Он хотел меня убить. – Я знаю. Никаких проблем. Он мне не очень нравился.       Брагинский хлебнул из бутылки и помотал её. Кончилось. – Ну так и чем займёшься? Теперь. Что-то ты не слишком рвёшься в новую заварушку.       Гилберт кивнул. Отдал бутылку. Помассировал руки. – Да, знаешь...Ты был прав, что завязал. Я тоже думаю... – О, отлично. Давно пора, - Иван отпил с новой бутылки, - ещё год назад ты такое только во сне бы и сказал. И правда - все мы меняемся...       Гилберт снова отстранённо кивнул, глянул в тёмное небо, выдохнул и резко обернулся. – Вань, я жениться хочу.       Всё, что Брагинский отпил, тут же оказалось на ступенях (и немного на земле). Он закашлялся и выронил сигарету изо рта и бутылку из руки. Пару раз ударив себя в грудь и переведя дух, он схватил Гилберта за плечи и встряхнул. – Нихуя! И ты только сейчас мне об этом говоришь?       Он взял его за руку, крепко пожал и отпустил. – Раз ты решил, значит это кто-то особенный. Ну? Колись.       Гилберт вздохнул, оглянулся на дверь и твёрдо посмотрел Ивану в глаза. – Это Оля.       И тут же был поднят, встряхнут и прижат к перилам спиной. Брагинский дёрнул его за грудки и ощерился. – Ты охуел, что ли, Байльшмидт?!       Гилберт, вопреки обыкновению начинать драки, стоял смирно. – Ваня, у нас всё серьёзно. Я люблю её.       Иван выдохнул носом, прикрыл глаза, а успокоившись, уже спокойно спросил: – А она?       Гилберт спокойно ответил: – И она.       Брагинский досчитал до десяти, выпустил Байльшмидта и отступил на шаг. – Ну если так...тогда вперёд. Счастья молодым и всё такое.       Он вернулся на ступеньки и поднял из снего бутылку. Приподнял, болтнул, проверяя на наличие пива, и потёр переносицу. Как всё сложно.       Гилберт беззвучно сел рядом.       Иван вздохнул, отпил немного и передал бутылку. – Похоже, всё и правда наладилась, - он потёр руки и глянул в небо. Снег начинал расходиться, - жизнь прекрасна. – Великолепна, - ответил Гилберт, приподнимая бутылку в знак тоста, - выпьем за то, чтобы она не менялась. Теперь.       Он отхлебнул и передал Брагинскому. – И никогда не меняла нас.       Иван сделал последний глоток и отставил бутылку в бок от лестницы. – Пошли. Метель будет.

***

      Мэттью скромно подошёл к ней сбоку и подал стеклянную красную игрушку странной формы на жёлтой нитке. – Вот, - тихо произнёс он, – похоже на анатомически верное человеческое сердце.       Наташа изогнула бровь и отбросила дождик на пол, чем сразу решил воспользоваться Калибр, и обернулась. – Хм...немного похоже. ИВАА-АА-ААН!       Мэттью вздрогнул и выронил игрушку, но Наташа, не глядя, поймала её. Крутившийся возле них кот, разочарованно махнул хвостом и удалился.       Входная дверь вдалеке приоткрылась, впуская в дом холод и снег, и из-за неё раздалось громоподобное: – ААА-ААА-АА? – Otkuda u teb'ya eto govno? - крикнула Наташа, поднимая игрушку в руке.       Иван, даже не потрудившись заглянуть в комнату, крикнул в ответ: – Da ya ebu?!       Наташа цокнула, искоса зыркнула на ничего не понимающего Уильямса рядом и снова подала голос: – A eshchyo est'?       Иван махнул рукой, но понял, что за дверью не видать и крикнул: - Na cherdake poshar'!       Наташа кивнула, развернулась на каблуках к Мэттью, схватила его за руку мёртвой хваткой, сказала: – Может, там найдутся и лёгкие, коллега? Что думаете?       И потащила к лестнице на второй этаж смущенного Мэттью.

***

      Когда стол был заставлен вкуснотой и хорошим алкоголем, ёлка украшена (и ещё немного вокруг неё), вытащен граммофон с пачкой виниловых пластинок вместе с радио, Калибр заглажен и засюсюкан, а время подходило к двенадцати, в дом ворвался, весь запорошенный снегом Альфред, несущий в руках треногу, пять коробок пицц, с рюкзаком за плечами. – Хэ-э-эй, народ! МЫ успели!       Он едва скинул куртку и ботинки, как влетел в гостиную.       Следом за ним шёл молчаливый Людвиг, нёсший тяжёлый телевизор. – Альфред! - крикнул Артур, сделав фирменный родительский взгляд, - куда несёшься?! Ты с улицы!       Гилберт и Иван встретили Людвига, пожали руки и унесли телевизор к камину - устанавливать.       Людвиг разделся и прошёл в гостиную, где получил от Калибра по мокрой руке. Франциск, вернувшийся из ванной, подал ему полотенце и обрушил второе на Альфреда, взъерошивая как воробья. – Так, я сейчас, не уходите далеко!       Он бросился на второй этаж и грохотал там две минуты, а затем слетел с лестницы и подбежал к брошенной на диван треноге. – Вот!       Он залез в лежащий рядом рюкзак и выудил полароид. Вмахнул им и крикнул, указывая на ёлку: – Давайте, давайте к ёлке все! Ну! На память! Ну не жмитесь.       Наташа подошла к радио и, покрутив, поймала волну с Фрэнком Синатрой.       Иван и Гилберт, настроив телевизор, схватили хотевшего отмазаться Людвига под локти и потащили к ёлке.       Франциск, разлив шампанское по фужерам, подавал всем подходящим к ёлке, кроме Мэттью. Ему он подал апельсиновый сок.       Все встали, под указания Альфреда у полароида, так, чтобы вместиться в кадр: в середине на задней линии, ближайшей к ёлке, стоял Гилберт, справа от него Оля, слева Людвиг. Возле Оли встал Яо, возле Людвига - Артур. На второй линии (на принесённых стульях) в середине села Наташа, справа - Мэттью, Слева Кику, правее Франциск. Иван сел на пол, держа фужер с шампанским и бокал с соком, скрестив ноги по-турецки. Калибр забрался на него и развалился всей своей широкой костью и мехом. – И-и-и, замрите!       Альфред что-то щёлкнул, пошёл отсчёт и он метнулся к Ивану.       Сел рядом, взял стакан и сказал: – На счёт три стаканы вверх! Раз...три! С Рождеством!       Раздалось синхронное "С Рождеством!", Калибр открыл пасть для мощного зёва, часы пробили двенадцать, Фрэнк Синатра запел припев и вспышка полароида отразилась от граней бокалов.