Лунная соната

Второй час ночи близится к своему завершению, а им совершенно на это плевать. Лежат, удобно примостившись на капоте чёрной тайоты, и смотрят оба на звёзды, всё рождающиеся и рождающиеся, кажется, каждую следующую минуту. Юнги ногами болтает, свесив их сбоку, потому что поперёк лежит, устроившись на коленях чужих, а Хосок нежно пальцами его выжженные краской пряди волос перебирает, на небо и глазом не взглянув. Просто для чего ему какие-то там небесные тела рассматривать, когда рядом, совсем близко, лежит одно, что, кажется, в недосягаемости находится. Просто сердце ужасно болит каждый раз при виде того, с кем всё детство рука об руку шагал, считая лучшим другом. Зря считал. Влюбился до беспамятства, и любит до сих пор, каждый раз затаивая дыхание, пока с ним рядом находится. И видит ли Мин его чувства, или нет – не знает. Это разъедает щёлочью изнутри, да и чёрт с ним. Хосок всё вынести готов, лишь бы Юнги от него ни на шаг не отходил и рядом был всегда. Они, посреди недели забив на приближающиеся зачёты, сбежали подальше ото всех. Отдохнуть, свежим воздухом лёгкие наполнить, надышаться свободой хоть самую малость... И Юнги-то дышит. Втягивает носом воздух, выдыхая через рот, сложив руки на груди. А Хосок нет. Он уже долгое время признаться хочет, только реакции чужой боится, как пламени, потому что оно точно в Преисподнюю с собой заберёт, закроет там в клетке титановой и не выпустит ни за что, что ни предложи. Не готов, но очень хочет. До дрожи в коленях, на которых светловолосая макушка лежит. До тремора пальцев, которыми он волосы на этой самой макушке перебирает, массажируя кожу головы. До сухости во рту от волнения, и жжения где-то в области сердца. Юнги его метаний не видит, его взгляд точно в небо устремлён, где жемчужины в созвездия складываются. И Хосок сдаётся. Сдаётся себе, своим чувствам, душе, раскалённой до предела от собственных чувств. Просто опускает голову вниз, взором изучает кончик носа, подсвеченный лунным светом, и говорит еле слышно, на долю секунды задерживая дыхание и вязкую слюну во рту сглатывая: — Луна сегодня красивая, правда? А на луну эту даже не смотрит. Потому что рядом его собственная лежит, разглядывая мерцающие звёзды на небесной глади. Хосок сразу взор отводит, устремляя его в сторону реки Хан, возле которой остановились. Сказать напрямую о чувствах не смог. Вспомнил фразу красивую, что симпатию по мифам выражает, и произнёс, себя же стыдясь. — Такая красивая, что умереть можно, — шепчут в ответ. И он лишь сейчас, спустя пару секунд после услышанного, возвращает взгляд обратно, встречаясь с чужим. Юнги на луну не смотрит. Его изучает, улыбаясь так широко, как только умеет – обаятельно, дёснево, искренне. Хосок лишь рот раскрывает, что-то сказать хочет, но Мин тянет указательный палец, на губы укладывает, молчать призывая, а потом приподнимается и к этим же губам своими тянется, в нежный первый их поцелуй затягивая. В эту самую секунду внутри цветы распускаются, бутоны свои раскрывают, сиять заставляют от нахлынувшего счастья, потому что взаимно, потому что его тоже... ... любят. Не по-братски. Не по-дружески. А по-настоящему. До сброшенной наспех одежды, до растланного на луговой траве пледа, до жадных поцелуев на губах, щеках, шее, плечах, ключицах и ниже, ниже, ниже... До стонов в унисон и громких шлепков тел. До одного на двоих биения сердца и тихих слов о любви на ухо. До взаимного притяжения. До лунной сонаты, которую они отныне и навсегда написали сами своей любовью, подаренной, наконец-то, друг другу до самого конца...