Где твоё сердце на самом деле, или бывший должен остаться бывшим

«Привет» 00:20 🛇Данное сообщение удалено

«Ты что-то мне писал?» 00:45

«Написал: «Привет» «Хотел поговорить» 00:45

«Говори» 00:47

«Твоё мнение» «Как вернуть себе желание что-то делать, когда ничего не хочется: ни есть, ни спать? Ничего» 00:48

«Боже мой» «От чего так?» «Надо понять» 00:48

«Очевидных причин нет» 00:48

«Господи» «Забухай» «Или» 00:48 «А, ладно» 00:49

Вы ответили: Забухай «Не хочу» 00:49 Вы ответили: Или «Что там за или?» 00:49

«С Чонгуком потрахайся» 00:51

«Не хочу» 00:51

«Ну, найди другого мужика» «Или бабу» 00:52

«Не хочу» 00:52

«Подрочи, блять» «Всё» «Не парь мозг» 00:52 «Хочу — не хочу» «Я тоже много чего не хочу» «Делаю же» «Не понимаю я такой хуйни» 00:53

«Понятно» 00:58

«Хуятно» 07:23 Непрочитанное

* * *

Проседающая под весом двух тел кровать внезапно наполовину пустеет. Точнее, на большую её часть. Чонгук всегда встаёт раньше, всегда старается не шуметь, чтобы не разбудить Юнги. Целует в лоб и уходит на кухню, прикрывая за собой дверь, чтобы не беспокоить включенным чайником и шарканьем тапочек по полу. В очередное пасмурное утро Чонгук привычно поднимается в шесть утра, тихонечко одеваясь у шкафа и разглядывая лежащую на кровати, обнажённую спину со всеми её выпирающими косточками и синяками. Счастливо улыбается и не видит красных, не сомкнувшихся сегодняшней ночью глаз. Юнги не поворачивается, не даёт знать, что не спит, терпеливо ждёт, пока Чонгук, поцеловав в плечо, выйдет из комнаты, и тянется к мобильному, перечитывая сообщения снова и снова, пытаясь найти в них ответ на один единственный вопрос. Почему Юнги всё ещё хочет довериться ему? Юнги не говорит с Чонгуком о своих переживаниях, не говорит матери, с которой очень близок. Он пишет Хосоку в час ночи, а затем, ожидаемо разочаровавшись, откладывает мобильный, не желая ему больше отвечать. Хосок так предсказуем, не нужно быть гениальным психологом или гадалкой, чтобы без труда предсказать его слова или поступки. Понятно? Хуятно. Ничего более оригинального сказать не мог? Или у кого что болит? Юнги не говорит с Чонгуком о Хосоке, не говорит друзьям, что всё ещё пишет ему, и не упоминает имени, будто этого человека никогда и не было в жизни Юнги. Что он может сказать? Я не знаю, на что ещё надеюсь? Я не понимаю, чего вообще от него хочу? Это не то, что Юнги хочется привносить в свою жизнь: ссоры, разборки, истерики. Нет никакого смысла поднимать шум и разбираться в том, что уже ничего не значит. Это не должно больше ничего значить. Потому что оно никогда не значило. Утро лениво тянется к восьми часам, когда Юнги поднимается и, махнув рукой сидящему за столом с книгой в руках Чонгуку, скрывается в ванной, чтобы привести себя в порядок. Да, это то, что Юнги сейчас нужно. Привести себя в порядок. — Не выспался? — интересуется Чонгук, замечая покрасневшие глаза Юнги. — Беспокойный сон с утра. Юнги падает на соседний стул и тянется к тарелке Чонгука в попытке стащить бекон. Операция прошла успешно. — Мне стоит оставаться с тобой утром в постели почаще? — вскидывает бровь Чонгук и, игриво улыбаясь, отпивает кофе. Закатив глаза, Юнги хмыкает, но игривая улыбка появляется и на его лице. Они завтракают вместе. Чонгук — читая книгу, Юнги — смотря какое-то ток-шоу по телевизору. Вместе убирают со стола; Юнги божится, что на этот раз точно помоет посуду до обеда, провожает Чонгука на работу и, заперев за ним дверь, тут же теряет всю живость. Не то чтобы Юнги сама приветливость и дружелюбие (как раз-таки наоборот, за что Чонгук и прозвал его вредной симпапулькой), но с Чонгуком он всегда другой — ласковее, добрее. Даже злится не получается толком. И вот, стоит двери за Чонгуком закрыться, как пустота внутри стремительно поглощает на своём пути все радость, грусть, злость, страх. Ничего не остаётся. Жизнь в Юнги не остаётся. Он просыпается среди ночи, думая полусонным сознанием, для чего всё это. Он встаёт утром и засыпает вечером, не зная как выбраться из состояния, когда в голове лишь одна мысль, одна неуёмная тяга, которую приходится перебарывать каждый день, каждую минуту. И замкнутый круг размышлений, не приводящий ни к чему, никак не удаётся разомкнуть. Будто из него нет выхода. Никто не вспомнит Юнги. Мама, Чонгук, друзья — все они будут скорбеть, но скорбь и горечь проходят. У них есть свои жизни. Близкие и родные заживут дальше рано или поздно, Юнги этого им искренне желает. В конце концов никто не способен чувствовать боль потери бесконечно. Только вот Юнги не может так поступить с ними. Потому что он не может позволить себе поступить так с Хосоком. Он не заслуживает того, чтобы за него умирали. Пускай и назло. А затем круг замыкается. Какое дело до остальных? Это жизнь Юнги, он вправе отнять её у себя, если захочет. И в чём тогда смысл? Умереть можно всегда, а к жизни вернуться уже нет. Жить — вот весь смысл в том, чтобы родиться из случайности. Если, конечно, смыслы вообще существуют. Тогда… Сжав кулак и ударив себя по ноге раз, а затем другой, Юнги в молчании приваливается к стене от тупой боли, стараясь не потерять равновесия. Пожалуйста, избавьте его от этого безумия. Юнги больше не вынесет. Как бы ему хотелось вернуться в те школьные годы, когда единственным, что занимало голову, была забота о стряске с ботанов денег на автоматы. Вечеринки, алкоголь, наркотики, тачки. И ни одной мысли о том, для чего всё это. Осознанность — это проклятье. Вечером Юнги долго и мучительно уговаривает Чонгука пойти на гонки, и тот, недовольно ворча, всё-таки соглашается. — Признай, тебе нужен кто-то, кто вправит твои руки-ноги, когда их переломают за то, что ты снова подрезал на трассе. — Именно! Ты меня раскусил, — наскоро накидывая на себя куртку зелёного армейского цвета, говорит Юнги. Чонгук, наблюдая за Юнги, ищущим по всей квартире носки, складывает руки на груди и приваливается к холодильнику, хмурясь. — Ты же в курсе, что я против твоих заездов? — Ага, — брошенное на автомате. — И это ничего не меняет? — Ага. — Юнги, — Чонгук ловит его за локоть и разворачивает на себя, обеспокоенно вглядываясь в исхудавшее, бледное лицо. — Что происходит? Юнги смотрит в ответ. Пристально, сжимая в напряжении челюсти. Его застали врасплох, и он колеблется, стоит ли открывать правду. Может ли признать её вслух? Нет, не может. Чонгук не должен об этом беспокоиться. Он всё равно ничего не сможет сделать. — Это весело, — приободрённо говорит Юнги, выдавливая из себя улыбку. — Я избавился от алкогольной и наркотической зависимости, привёл свою жизнь в порядок, но отказаться от скорости я не могу. Эту зависимость ты должен мне позволить. Чонгук вздыхает. У Юнги было тяжёлое прошлое: алкоголь, наркотики, проблемы с полицией. Чонгук пришёл в его жизнь тогда, когда Юнги уже переступил через себя и начал проходить реабилитацию, взяв себя в руки, решив получить образование и начав подрабатывать в баре. Они справились вместе, но две зависимости Юнги так и не оставили. От одной он отказаться не в силах, к другой невольно возвращается снова и снова. Скорость — малая проблема. Пара сломанных костей не так страшны, когда твой парень — врач скорой помощи. Потому Чонгук тоже собирается. Запретить Юнги участвовать в гонках он не вправе, но и оставить его — Чонгук ни за что не оставит. Ворчит, что искать по больницам и моргам ближайшие два дня не хочет; Юнги понимает как «ты безбашенный балбес, но я тебя люблю» и, улыбаясь, выходит вместе с Чонгуком из квартиры, предвкушая вечер. Впервые за долгое время он чувствует это. Жизнь, текущую горячей кровью по венам. На шоссе за городом пару раз в неделю становится ужасно шумно. Ругань, смех, драки, алкоголь, полураздетые девочки и, конечно же, тачки, собранные своими руками в ржавых гаражах, заброшенных отцами. Сюда приезжают, чтобы заработать денег или повеселиться. Чонгук сказал бы, что сюда приезжают, чтобы умереть. Три случая из пяти заканчиваются разбитыми головами, переломанными руками-ногами и свёрнутыми шеями. Отделаться грудой металлолома или одними лишь ссадинами — большая удача. Правда, останавливает это ровным счётом никого. И о разбитой машине их владельцы сокрушаются больше, чем о собственных конечностях. Что до Юнги, он один из тех больных, которые гонят на полной скорости и не слишком удивляются, когда отказывают тормоза. К счастью, «Карл» редко подводил. Это была та самая старая колымага, которую Отто Кестер купил однажды на аукционе*. Конечно, «счастливого покупателя» звали не так, но заслуживал он не меньшего восхищения. Даже большего. Намного большего. Потому что Намджун воплотил в жизнь то, о чём Ремарк лишь писал. Любителя-механика нашли на своём привычном месте, под капотом невзрачного «Карла». Как и многие другие, Чонгук над этим авто если не откровенно смеялся, то уж точно неодобрительно качал головой. Доверия она не внушала, несмотря на все те успешно пройденные заезды, которыми «Карл» уже давно доказал свою состоятельность. Он был больше, чем просто отличной машиной. Он был верным скакуном короля дорог. Однако такие как Чонгук, не разбирающиеся в тонкостях автомобилей, новички и выскочки до последнего сомневаются в способностях невзрачного «Карла». Сомневаются, чтобы затем уверовать в него, словно в Бога. А до тех пор они насмехаются и напиваются, уверенные в своей безоговорочной победе. Чонгуку всё это неинтересно. Его беспокоит только страсть Юнги к «Карлу» и выжатым из него двести сорокам километрам в час. Все эти «движок перегрелся», «масло залил» и «вот здесь деталь протекает» Чонгук не понимает. Это не его язык. Потому он отделяется от Юнги, говорит, что пойдёт поищет Тэхёна и вернётся с ним к началу заезда. Юнги кивает и к Намджуну присоединяется в одиночестве. — Опачки, вот это персона, — вытирая о полотенце руки, посмеивается Намджун. — Три месяца от тебя ни духу. И вдруг без весточки. — Я хотел, чтобы по мне соскучились, — улыбается в ответ Юнги, — но в итоге, кажется, соскучился первым. Захлопнув капот «Карла» и перебросив полотенце через плечо, Намджун припал к машине. — Если бы наши сегодня были здесь, то подняли бы шум и не отпускали бы тебя до самого утра. А так в последнее время слишком много новичков, которые только словами разбрасываются и выясняют, чей хуй больше. Я да Тэхён ещё показываемся, остальных, как и тебя, не слышно, не видно. Даже Сокджин брезгует с этими образинами знаться. Хосок, правда, тоже всё ещё иногда заглядывает. Видел его, кстати, сегодня. Он хочет взять «Карла». — Я тоже собирался, — мрачно говорит Юнги. — Сорри, Хосок был первым, — качает головой Намджун. — Вы не умеете делиться, так что решать придётся мне. — На правах опекуна «Карла»? — усмехается Юнги. — Именно так. Он официально принадлежит Хосоку как ни крути. Хотя, конечно, твоя заслуга в том, чтобы купить «Карла» и сделать из него то, чем он сейчас является. У нас в этом плане с вами шведская семья. Мы трое в равной степени вложили силы и душу в малыша «Карла». Так что, да, я отталкиваюсь только от воли случая. Хосок попросил первым. Юнги вскипел. Стиснув челюсть, изо всех сил стараясь не устроить скандал, словно маленький ребёнок, он разочарованно взглянул на Намджуна и, сказав обиженное: «Понятно», — ушёл. Намджун не виноват. Конечно, нет. Однако же Юнги злился. Потому что не получил того, чего так сильно хотел. Потому что Хосок снова это забрал. Да и хуй с ним. Ну и пожалуйста. Ну и не нужно. Юнги напьётся вместе с Чонгуком и Тэхёном, а затем пойдёт домой, чтобы завтра проснуться и снова ненавидеть самого себя. За то, что он такой слабый. Слабый, потому что не может контролировать злость. Слабый, потому что не может отпустить человека, недостойного его внимания. Слабый, потому что позволяет себе тонуть в этом бесконечном депрессивном состоянии. И потому что, когда заходит в бар и сталкивается с Хосоком, не проходит мимо, с гордостью подняв голову. «Здесь останавливаются только дальнобойщики и люди на дне общества. К несчастью, мы с тобой не дальнобойщики». — Получил от Намджуна отворот-поворот? — улыбаясь, говорит Хосок. — Ага, — безразличное. — Ага, — вторит Хосок игриво. — Пришёл посмотреть на меня? Я знаю, ты ищешь встречи. Вот же самоуверенная скотина! В слух Юнги этого не скажет: он надеялся встретиться с Хосоком. Потому что он всегда надеется. Не чтобы вернуть его. Чтобы показать своё собственное высокомерие и безучастие к нему. Жаль, что Хосок самодовольная тупица. До него никак не доходит, что мир Юнги больше не крутится вокруг него одного. — Я ищу Чонгука вообще-то. Он должен быть где-то здесь вместе с Тэхёном. — Не видел, — пожимает плечами Хосок. — Что, кстати, ночью была за хуйня? О, боже мой, нет. Юнги не хочет поднимать эту тему. — Очередное разочарование в тебе, — говорит он вслух. Себе же противоречит. — В каком смысле? — искренне удивлённое. — В прямом. Всё, отвали. — Ты первый ко мне пристал. Чонгук-то знает, что ты мне строчишь? Юнги не отвечает. Многозначительное молчание. Губы Хосока медленно растягиваются в понимающей, злорадной ухмылке. — Не знает, значит. — А Джиён всё ещё не знает, что ты изменяешь ей направо и налево? Удивительно, как преданы тебе друзья, раз никто не сдал ей до сих пор. — Они предпочитают не лезть не в своё дело, — пожимает плечами Хосок. — А ты просто не хочешь для меня проблем, потому и не говоришь Джиён о том, что между нами. — Я не говорю ей, потому что это тоже не моё дело. Между нами ничего больше нет, — и добавляет издевательски: — Друзья, верно? — Не дай Бог таких друзей как ты, — наиграно говорит Хосок. — Да ладно. Я хороший друг и отличный товарищ, разве нет? Стоп. Нет. Это не должно было перейти во флирт. Юнги улавливает эту мысль и тут же отступает на несколько шагов назад. Дистанция. Безразличие. Вот, чего достоин этот человек. Не более. Надо прекратить эти разговоры, реплики, повторяющиеся из раза в раз, будто на репетиции одной и той же драматической сцены. — Да хороший-хороший, — торопливо проговаривает Хосок. Неискренне. В угоду. Только вот Юнги бессмысленного поддакивания не нужно. Как же от этого тошно. — О «Карле», кстати. Могу уступить его, — на лице Хосока расплывается похотливая улыбка. Он толкается языком в щёку и упрямо смотрит в глаза сморщившегося от отвращения Юнги. — В замен на оказание сексуальных услуг, полагаю, — ядовитое. Юнги подходит чуть ближе и, принимая вызов взглядами, тычет пальцем в хосокову грудь. — Ещё раз ты или твои дружки будут мне названивать, говоря подобную хрень, я подам в полицию заявление о домогательстве, понял? Ужасное ощущение — смотреть на него и таять. Хосок, несмотря на всё своё отвратное поведение, слишком харизматичен, чтобы не повестись, чтобы не поддаться соблазну. Юнги ненавидит этот невольный соблазн, беспрестанно сталкивающийся с брезгливостью и гордостью и чересчур часто одерживающий вверх над ними. Ненавидит ту тонкую нить, с которой ни вперёд шагнуть, ни назад никак не получается. Ни от него, ни к нему. Лишь бы только не к нему! — Тебе это нравится. Не нравится. Больше нет. Юнги больше не тот пацан, страдающий от недостатка внимания. Хосок этого не понимает — не понимает, что Юнги изменился. Потому что сам Хосок не меняется. Юнги, стараясь не вспылить, тяжело вздыхает и молча делает шаг в сторону, желая Хосока обойти. Тот ему не воспрепятствует. Чонгука и Тэхёна Юнги находит у барной стойки. Тэхён, как обычно, эмоционально, размахивая руками и крутя головой, рассказывает что-то из разряда «ни в какие рамки не лезет (подставьте что угодно)» тихому, смиренно слушающему с улыбкой на лице Чонгуку. У этих двоих идиллия. И не скажешь, что в первую встречу чуть не поубивали друг друга: к счастью, Намджун раздал всем пиздов, и Тэхён с опущенной головой и поджатым хвостом был выведен из бара всё тем же Намджуном. Подойдя к ним, Юнги открывает рот, чтобы поздороваться с Тэхёном, но тот, театрально громко вздохнув, выставляет руку, призывая не перебивать, и, на всех парах договаривая, вдруг разворачивается к Юнги, моментально переключая на него своё внимание. — …крайняя тупость, согласись? Привет, Юнги-а. — Всё время поражаюсь твоей способности безудержно болтать, — иронично усмехаясь, говорит Юнги. — Ага, прямо ночной кошмар стенографиста, — посмеивается позади Чонгук. Тэхён возмущённо хмурится на пару мгновений, но тут же весело передразнивает парней. — Знаете, вы меня бесите, — делает оскорблённый вид Тэхён. — Юнги с Хосоком всё время ругались по поводу и без, а вы всё время коллективно буллите кого-нибудь, — и, замечая несколько помрачневшее лицо Юнги, добавляет, понимая свою ошибку: — Извини. Не хотел душнить про… ну… то, что у вас с Хосоком было. Бестактность Тэхёна простительна. Его отходчивость и бескрайнее чувство ответственности за своих друзей и близких, к счастью, перекрывает моменты, когда Тэхёну хочется врезать по лицу. Юнги не обижается. Это его прошлое. Пережить его — не значит отказаться и забыть. Мы всегда будем связаны с другими людьми, потому что они были в нашей жизнь когда-то, потому что они чему-то нас научили. — Не парься, — отмахивается Юнги. — К тому же я его видел. «Карла» мне сегодня не отдадут. Без него делать нечего, так что валим домой. — Не собираешься смотреть заезд? — удивляется Чонгук. — Я гладиатор, а не зритель. Чонгук примирительно вскидывает руки. Здесь, если честно, не поспоришь. — Да ладно, — начинает уговаривать Тэхён, вставая рядом с Юнги и обнимая его за плечи, — оставайся! Тебя давно не было, пора повеселиться. — Без. «Карла». Делать. Нечего, — строго говорит Юнги и скидывает с себя тэхёнову руку. Тэхён кукситься и, снова отойдя к барной стойке, падает на стул. — Ты забываешь свои корни, Мин Юнги. Они никогда не были связаны с «Карлом». Это всего лишь побочный эффект. Вся его юность — один сплошной побочный эффект халатности родителей. «Карл» — лучший из них. С ним связано много хороших воспоминаний. Не так важно, что самое главное — его приобретение, совместное решение Юнги с Хосоком, — самое отталкивающее. «Карл» равно Чон Хосок, но Чон Хосок никогда не равен «Карлу». — Всё-таки домой идём? — осторожно интересуется Чонгук. Не столько, чтобы не спугнуть настрой Юнги пойти домой, сколько из желания не дать ему упустить возможность передохнуть от бесконечно тянущейся повседневности. Чонгук понимает. Юнги это нужно. Однако тот уверенно кивает, и Чонгук облегчённо вздыхает. Никаких свёрнутых шей и груды металлолома в его смену. — Минутку. В туалет загляну, и пойдём. — Я тогда пока вызову такси, — ободряюще улыбнувшись, говорит Чонгук и достаёт из кармана джинсов мобильный, по путно пытаясь заткнуть снова без разбора забалаболившего Тэхёна. Пробравшись сквозь толпу, Юнги заворачивает к уборной. Тесная и мрачная, она встречает расслабляющей тишиной. Юнги, конечно, нравится весь этот клубняк, но выдерживать его при такой громкости он больше не может. Как там говорят? Стареет. Наклонившись к раковине, Юнги включает холодную воду. Надо умыться. Три минуты в этом баре и чувствуешь всю его многолетнюю липкость. Только вот стоит подняться и взглянуть в зеркало на своё несколько истощённое реабилитациями лицо, как взгляд вместо собственного отражения встречается с тёмными, весёлыми искорками позади. — О мой Бог, ты тоже тут? — издевательски, шутливо. — Преследуешь меня? Буква «Д». Да ёб твою мать. — Я просто зашёл умыться, — слышится от Юнги безразличное. — Я думал, за «Карлом». Промачивая салфетками лицо, Юнги открыто игнорирует пристальный взгляд, всё также оценивающе наблюдающий из зазеркалья. Лишь бы обернуться, а позади никого. Юнги не боится призраков. Собственные демоны — вот его главные враги. — Подавись им. — Ну-ну, поуважительнее. Как никак я старше тебя на шестнадцать лет. — Подавитесь, пожалуйста, господин Чон, — театрально вежливо улыбнувшись, холодно говорит Юнги. Хосок усмехается. Ему весело. Он думает, что игра, в которую они играли, всё ещё идёт. Не понимает, что Юнги вышел из неё уже как пару лет. Потому он внезапно прижимается к Юнги сзади. Потому его руки ложатся на его бедра и спускаются ниже, к ширинке. Не отталкивает. Юнги не отталкивает. Он чувствует эти склизкие прикосновения, тошноту подкатывающую к горлу, но сердце его замирает, а тело тает в сжимающих его, крепких руках. Взгляду Юнги ещё способен противостоять, одному касанию — уже нет. И тошно Юнги не от целующего его в шею Хосока, а от самого себя. От своей неспособности дать отпор, сказать озлобленное, уверенное: «Нет». Там, у бара, Юнги ждёт Чонгук. Где-то дома Хосока, как и всегда, преданно ждёт Джиён. Они оба знают это и всё равно трахаются в кабинке туалета, торопливо, неуклюже и страстно. Будь преданным, и ты будешь предан, так ведь? Поддерживая Юнги, Хосок входит в него на весу, как обычно, говорит, что не хочет делать больно, но делает. Юнги закусывает губу, зажимает рот рукой, стараясь не выдать себя стоном, и терпит. Терпит это очередное потребительское отношение к себе, разочарование, дискомфорт. Оправдывает себя зависимостью от человека и ненавидит себя же за это оправдание. Все бабочки давно умерли, а Юнги снова и снова возвращается к Хосоку, чтобы оживить то, что должно оставаться умершим. Реанимация здесь уже бессильна. В конце концов Хосок уходит. Не доводит Юнги до оргазма (тот, как раньше, и не пытается возмущаться на этот счёт), вкладывает ему в руки ключи от «Карла» и оставляет в тесной кабинке туалета. Юнги неторопливо приводит себя в порядок, безучастно разглядывает ключи с этим дурацким брелоком в виде гудетамы** и, не долго раздумывая, спускает их в унитаз. Да, пускай это будет символом. Больше не позволительно оправдывать себя. Странно вот так вот смотреть на смывающиеся ключи от непобедимого в этих краях короля и не чувствовать абсолютным счётом ничего. Ни сожаления по утраченному, ни радости освобождения, ни всепоглощающего омерзения. Ничего. Хосок был тем, с кем Юнги чувствовал жизнь. Нет, не так — адреналин. Это был адреналин. И только. И его больше нет. Юнги вспоминает то лето, когда они с Хосоком познакомились, их заезды на «Карле», походы на свиданки, но кроме презрения в нём ничего к Хосоку не остаётся. Хосок воткнул нож в спину всему хорошему, что у Юнги с ним было, а сам Юнги всё это хорошее беспощадно добил. Наконец-то. Чимин бы ему поаплодировал. И пускай сердце невольно ещё остаётся у Хосока, Чонгук его заберёт. Не себе только. Юнги вернёт и жизнь в нём поддерживать станет. Даже несмотря на всё то, что Юнги натворил. Потому что Чонгук понимает. Не прощает, но понимает. И остаётся. Не потому, что Юнги его зависимость, а потому, что он его человек. По-настоящему.