Пять минут

      Официально: звук будильника – самый отвратительный и невыносимый звук на свете. Пока я мучительно воевал с металлическим звоном, агрессивно вытягивающим меня из просмотра вполне себе приятного сна в жанре психоделического экшна, нечто большое, тёплое и пушистое зашевелилось у меня под боком, хрипло что-то пробормотало и высунолось из-под одеяла, после чего шумовая пытка наконец-то прекратилась. Я глубоко вздохнул от облегчения, но сон, конечно, уже улетучился.       Нечто, вырубившее будильник, полностью скинуло одеяло и навалилось на меня всем своим весом, утыкаясь мокрым носом куда-то мне за ухо. Руки слушались плохо, но я всё равно заставил их вылезти из-под подушки и крепко прижать эту пушистую гору мышц к груди. - ...может, ещё пять минуточек?... - Если дам себе ещё пять минуточек, то просплю до обеда... - его голос сипел так же сильно, как и мой, и я не мог не умилиться немножко с того, насколько сложно ему было спросонья выстраивать в слова в предложения, особенно на контрасте с его неизменной едкой красноречивостью на публику. Мокрый нос проехался от уха к губам. - А если просплю до обеда, то никто не сделает за меня всю мою работу...       Я мягко провёл рукой по крепкой спине вверх, на шею, на затылок и наконец на щёку, осторожно приглаживая большим пальцем острое ухо. Интересно, перестану ли я когда-нибудь испытывать этот щемящий трепет, когда первым, что я вижу утром, оказываются хитрые зелёные глаза, в которых за видимостью непробиваемого спокойствия 24/7 пляшут все бесы этого мира.       Я лениво чмокнул усатую щёку и скосил глаза на будильник. - Бля, Джонни, ну половина седьмого, в самом деле...       Котяра только пожал плечами и ухмыльнулся, изворачивая брови каким-то фееричным способом и выражая при этом одним-единственным выражением лица целый абзац литературного текста – как только он один и умеет. - Что поделать, работы у меня много. Поспи ещё.       Кровать резко стала до ужаса пустой, когда он одним плавным движением вывернулся из моих объятий и вылез из постели. Я бесцельно провалялся ещё минут сорок, но если звук будильника я ещё мог стерпеть, то спать в огромной кровати Блэксада без самого Блэксада было выше моих сил. Я выполз в холл, когда Джон заканчивал зарядку, оперевшись руками о спинку кресла и растягивая спину. Взмыленный, взъерошенный и разгорячённый. Я притормозил на пару секунд, взвешивая все «за» и «против» и просчитывая риски, и всё-таки подкрался сзади и с удовольствием шлёпнул по круглой заднице. Он даже не вздрогнул (глупо было думать, на самом деле, что он не заметил меня в ту же секунду, что я вошёл в комнату, если не ещё раньше), только с вызовом глянул на меня через плечо. - Жить надоело?       Лицо его при этом отражало настолько откровенное азартное удовольствие, что мне оставалось только рассмеяться. - Очень страшно, господин детектив. А на шпагат можешь?       К азартному удовольствию добавилась ещё и нотка самолюбования, когда Джон, не разрывая зрительного контакта, медленно разогнулся, прошёл на середину комнаты и изящным неторопливым движением опустился в идеальном шпагате до самого пола, ни на что не опираясь руками и ни на мгновение не испортив осанку. Котяра, блин. Мне определённо стоило бы сейчас думать про душ и завтрак, а не про... вот это вот всё. - Потянешь мне спину?       Я обладал достоверными знаниями, что Блэксад точно не нуждается ни в чьей помощи, когда дело доходило до растяжки, но разве тут откажешь. Удержать руки на мускулистой спине мне удалось не больше мгновения, слишком уж идеально они ложились на внутреннюю сторону раздвинутых бёдер. Даже через ткань спортивок и толстый слой шерсти каждая мышца чувствовалась супер-отчётливо, и мысль о том, что эти бёдра без особых усилий могут расколоть арбуз, определённо не мотивировала продолжать содействие в спортивных упражнениях. - Бобби, нет, не сейчас.       Как жаль, что в такой позе он не сможет увернуться от моих рук ещё хотя бы пару секунд. Я опустил голову ему на плечо, сжал пальцы покрепче и с удовольствием повёл руками по бёдрам наверх, но это оказалось всем, что я смог успеть нахулиганить, пока Джон не сжал ноги и не поймал мои ладони в свои. - Давай сейчас? Я завтрак сделаю.       Наивная попытка. Это ни разу не срабатывало раньше, так что не стоило и надеяться, что сработает сейчас. Естественно, он только покачал головой. - Придётся потерпеть до вечера.       Я поймал его взгляд, в котором читалось, в общем-то, всё то же, что чувствовал я сам: первобытное желание пополам с горьким смирением с чёртовыми обстоятельствами. Интересно, будь ему не под сорок, а двадцать шесть, как мне, смог бы он наплевать на все свои взрослые дела, проспать до обеда и предаться плотским утехам вместо завтрака? Хотя, зная Блэксада, тут дело не в возрасте, а природном упрямстве. Это было вовсе не желание следовать правилам, как могло бы показаться – Джон по кошачьей своей натуре плевать на них хотел с высокой колокольни – а скорее в следовании тем принципам, которые он выстроил для себя самостоятельно. Получался наоборот акт противодействия системе, а не подстраивания под неё. Мол, я живу свою жизнь вот так, и все внешние раздражители могут пойти к чёртовой матери.       За столом я в очередной раз засмотрелся на то, как он умудрялся с аппетитом уминать яичницу с помидорами, параллельно глядя в газету, а не в тарелку, сидя при этом в белоснежной идеально отглаженной рубашке и, похоже, не испытывая от этого ни малейшего неудобства. У меня сама мысль о выходной одежде всю жизнь вызывает приступы тревожности, и на всяких официальных мероприятиях я не то что есть или пить – я дышать боюсь. Джон же чувствовал себя в рубашках и костюмах настолько уверенно, что, видимо, даже не задумывался о том, что помидоры ничем и ни от чего не отстирываются. Наверно, я всю жизнь буду поражаться тому, насколько даже самые мелкие его жесты насквозь пропитаны этой тягучей кошачьей грацией, придающей каждому движению безукоризненную точность.       К тому моменту, как Джон в дверях сосредоточенно повязывал галстук, будучи уже при полном параде, я только-только наконец стряхнул с себя последние остатки сонливости. Пожалуй, в такие моменты я особенно остро чувствовал контраст между нами: причёсанный, супер-опрятный, распространяющий вокруг себя сияющую харизму и тонкий запах одеколона, ещё не испорченный сигаретным дымом (хотя дым тоже придавал свой особенный шарм), весь такой спокойный и уверенный, Блэксад был безумно красивым. Себя бы я описал одним словом: «увалень». Хоть напора и ловкости нам обоим было не занимать, я был больше по части грубой силы – что дома, что в жизни. Я не особо следил за языком, одевался как попало – лишь бы удобно, пинал на улице пустые банки и не пытался держать осанку. Джон был выше меня всего на пару сантиметров, но возвышался надо мной, аки статуя свободы. Я был шире его в плечах, но это только добавляло видимых различий: он сам по себе был далеко не миниатюрным, но будто стремился вверх, как свечка, а я скорее шариком неуклюже катался по земле.       Тёмно-зелёный костюм так прекрасно перекликался с его глазами и сидел настолько идеально, что удержать руки при себе было решительно невозможно, но стоило мне приблизиться к Джону со спины, как тут же последовало предостережение, сказанное настолько спокойным голосом, что аж мурашки по спине побежали: - Только попробуй помять мне пиджак.       Я всего пару раз видел, как Блэксад по-настоящему злится, и к счастью ни разу эта злость не была направлена на меня – ох как бы я не хотел оказаться на месте тех, кто смог вывести его из себя. В душе я надеялся, что пара складок на ткани всё-таки не будет стоить мне головы, но с котами никогда не знаешь наверняка.       Я поднял руки в капитулирующем жесте, внимательно уставившись Джону в глаза через зеркало. Он спокойно поправил галстук, пригладил лацканы и наконец-то медленно повернулся ко мне. Не моргая глядя ему в лицо, я очень-очень-очень осторожно опустил руки на стройную талию и притянул его к себе, стараясь не сжимать пальцы и не давить слишком сильно. Закатив глаза, он поддался, обхватывая меня ладонями за шею и мягко целуя в губы. Я крепко втянул носом его запах в надежде донести это воспоминание до вечера. - Веди там себя хорошо, не позорь меня.       Джон фыркнул, отрывась от моего лица и подхватывая с крючка пальто. - Ладно, когда надо будет набить кому-нибудь морду, я извинюсь и скажу, что мне муж не разрешает.       Муж.       Был бы у меня хвост – я б им вилял со скоростью вентилятора. - До вечера, котик.       Он легко щёлкнул меня по лбу, а я с трудом удержался от того, чтобы взлохматить ему прилизанный мех на голове. - Сам ты пёсик. До вечера!       Закрывая за ним дверь, я изо всех сил старался прогнать от себя мысли о том, что эта белоснежная рубашка вечером может оказаться не просто мятой, а рваной, обделённой пуговицами и испачканной в грязи, крови и бог знает в чём ещё. Джон как-то сказал, что у нас так-то профессиональный риск почти одинаковый, ведь я и сам вполне могу прийти домой с фингалом, если не со сломанным носом. Я стараюсь успокаивать себя этой мыслью, хотя всё равно она пахнет чем-то не до конца справедливым. Гораздо больше меня успокаивает тот неоспоримый факт, что Джон, в отличие от меня, реально способен увернуться от летящей в него пули. Правда, в меня-то на работе пули летят не так уж часто, но да это детали...       Интересно, правда ли кошки всегда приземляются на ноги...       Надо будет спросить.