Нерешённое

— У вас полчаса!       Лязгает решетка, закрываются двери, оставляя их наедине. В комнате для свиданий мало света — через узкие окна под потолком видно только серость и сырость осенних туч, плотной пеленой затянувших голубое небо. Такие же скрывают чужой взор — но уже тёмные, налитые чернотой, растворенные в омутах глаз. — Дон-су. — Тэ-шек.       Его голос глубокий: Тэ-шек слушает каждый звук, потому что знает — больше Дон-су не произнесёт ни слова. Он приветствует его здесь, в коридорах тюрьмы, и молчит всё оставшееся время. Так проходит каждая их встреча — эта уже десятая по счёту, но Тэ-шек так и не смог заставить себя сказать.       Назвать причину, по которой он здесь.       Мигает лампа: закладывает глубокие тени, выхватывает отдельные черты — смотри, смотри как он изменился, как он спокоен, как красив вдали от тебя. Тэ-шек и смотрит — не может насмотреться, жадно впитывая всё, до чего может дотянуться. Дон-су похудел, получил два новых шрама и стал ещё непоколебимее, чем раньше. Он горяч — Тэ-шек знает, но больше не показывает огня, что вспыхнул между ними раньше.       Все потому, что Тэ-шек предал его. — Ваше время вышло.       Опять — так быстро, словно мгновение, и ещё две недели он не увидит и не услышит его. Дон-су поворачивается спиной, а Тэ-шек смотрит на неё — с отчаянием, тоской, коря себя за то, что промолчал опять.       Но как сказать этому человеку, что любишь?       На каком языке просить прощения? — Тэ-шек.       Он вздрагивает, поднимая взор — Дон-су смотрит вполоборота, задерживая на нём взгляд. Тэ-шек ждёт — что же он скажет, потому что важнее этого нет ничего. — Не приходи сюда больше.       Лязг — сталь звенит о сталь, холодная и неприступная в своей силе. За спиной: мир, полный звуков, красок, чувств, но Тэ-шек ощущает лишь пустоту.       Звенящую, гулкую и полную невыносимой боли.

***

— Эй, Тэ-шек! — Сун-хо хлопает его плечу, бросая на стол папку с отчётом. — Чего такой грустный?       Тэ-шек вздыхает, качая головой — он чувствует дыру вместо сердца, но об этом не скажешь, не объяснишь, и знать подобное никому не нужно. Он улыбается — как может — и пожимает плечами, зевая. — Устал, знаешь ли. Вечно переделываю за тобой отчёты. — Ааа, не гони на меня! — Сун-хо упирает руки в бока. — Это всё из-за ублюдка Дон-су?       Тэ-шек молчит — Сун-хо знает, что он ходит к нему, но не ведает причины и того, о чём они говорят. Все уверены, что он хочет засадить его ещё на более долгий срок, а Тэ-шек бесконечно пытается вызволить его раньше.       Вернуть хотя бы часть своего огромного долга. — Слушай. — Сун-хо понижает голос до шепота. — Я понимаю, ты не рад, что ублюдка скоро выпустят, но взбодрись! Ты и так проделал огромную работу.       Тэ-шек вздрагивает, оборачиваясь к другу — что значит, выпустят раньше?       Как? — О чём ты? — Ты же пропустил вчерашнюю сводку. — Сун-хо что-то ищет на телефоне. — Его освободят по условно-досрочному уже через десять дней. Кому-то привалило нехило бабок, скажи?       Тэ-шек смотрит на повёрнутый к нему экран и не может поверить. Ему отказали почти везде, но вот он — результат без его усилий. Дон-су скоро будет свободен.       Вернётся в мир.       Но не к Тэ-шеку.       Только не к нему. — А-а-ай, не кисни, босс! — Сун-хо пихает его в бок, убирая телефон. — Что-то давно мы с тобой никуда не ходили, м? Айда, пропустим по стаканчику соджу!       Тэ-шек хочет отказаться и слова почти срываются с языка, когда он резко меняет решение. В конце концов, что он теряет, если позволит себе эту слабость?       Надраться так, чтобы забыть о разбитом сердце и вине перед Дон-су.

***

      Соджу идёт лучше, чем пиво — Тэ-шек опустошает бутылку за другой, слушая разговоры своих коллег. Пожалуй, он мог бы назвать их друзьями: ведь кроме этих парней у него никого и нет, но не теперь, когда его предательство камнем стоит между ними. Он знает — они не поймут его и не смогут принять, но не потому, что их мир поделён на чёрное и белое.       Потому что Тэ-шек поступился собственными принципами.       В закусочной уютный свет — желто-оранжевый, льётся на уставшие плечи, высветляет тёмные круги под глазами. За окном же темнота, напитанная голубым и зелёным неоном, мягким и тихим, будто шепот реки. Внутри — тепло, смех, радость встречи, снаружи холод, одиночество, тоска. Но Тэ-шек отчаянно хочет на улицу, прочь от шума, в ласковую прохладу каменных стен и осеннего ветра. — Пойду покурю.       Никто не идёт за ним — только провожает взглядом Сун-хо, и Тэ-шек сворачивает к туалету. Холодная вода слабо освежает мысли, и он выходит на улицу, стремясь глотнуть вечернего воздуха.       Хорошо.       Бумага тлеет в руках — слабый красный свет посреди темноты переулка. Жаль, но от сигарет ещё хуже, и Тэ-шек выбрасывает окурок после второй затяжки, придавливая носком.       К чёрту.       Он бросит курить.       Прохлада овевает лицо, руки и, что странно, забирает часть невесёлых мыслей. Пора возвращаться, поблагодарить за вечер и уйти — ему всё равно нечего делать здесь.       Забытья не будет нигде.       Тэ-шек делает шаг к краю стены, вдруг останавливаясь — какое-то неясное чувство заставляет его оставаться в тени. Он смотрит через ограждение, увитое плющом — декорации закусочной к Хэллоуину — наблюдая, как около входа останавливается чёрный автомобиль. Тэ-шек не может различить черты её владельца: мешает неяркий свет и то, что вышедший из салона человек держится в стороне. — Вот блять.       Это Сун-хо — Тэ-шек чуть поворачивает голову, замечая его неподалёку от входа. Он стоит, скрестив руки на груди, и вся его поза выражает крайнее недовольство. — Какого хрена тебе здесь нужно?       Тень отделяется от машины, проходит мимо фонаря, и Тэ-шек вздрагивает — он знает эту походку, знает фигуру. Голос Сун-хо полон раздражения, а на лице его гостя царит довольная ухмылка.       О-сён.       Правая рука Дон-су. — Услышал, что здесь напивается один дурачок, и решил заглянуть. — Это я-то дурачок? — Сун-хо заводится с пол-оборота. — На себя посмотри, О-сён! Да с твоей ублюдочной рожи блевать тянет. — Что, правда? — Шаг за шагом — и он всё ближе. — Не припомню, чтобы ты блевал, когда принимал в себя мой член. — Шёл бы ты нахер. — Сун-хо шипит, и Тэ-шеку приходится напрячь слух. — Катись по своим делишкам, урод. — Твой рот лучше сосёт, чем болтает, Сун-хо. Может, заткнуть тебя прямо сейчас? — А может мне позвать ребят, сделать из тебя отбивную и засадить в участок? — Сун-хо усмехается. — Я трахнулся с тобой, когда был пьян, а ты возомнил о себе невесть что. Да и член твой не так уж хорош. — В самом деле? — Тэ-шек рефлекторно тянется к пистолету, видя, как гангстер нависает над Сун-хо. — Помнится, ты не был пьян в последние два раза. Только треплешь языком, как твой босс, а оба всё время думаете, как раздвинуть ноги. — Не смей говорить так о Тэ-шеке! — Ещё немного — и крепко сжатые кулаки Сун-хо пойдут в дело. — Он никогда… — Никогда не вёл себя так? — О-сён смеётся, и от его слов у Тэ-шека холодеет всё внутри. — Твой дорогой босс, как течная сучка, бегает к моему на свидания. Ты знал, что он добивался сокращения с… — Кого я вижу. — Успел — едва успел оборвать его на половине фразы. — О-сён собственной персоной. Уже зарастил свои дыры, м?       На него смотрят с разными выражениями: О-сён — несколько удивлённо, Сун-хо — радостно и будто немного смущенно. Тэ-шек выбрасывает сигарету, делая вид, что только что вышёл покурить, и подходит ближе, в упор смотря на О-сёна. — Уйдёшь сам или тебе помочь?       Они меряются взглядами — совсем недолго, и О-сён вдруг кланяется, заставляя Тэ-шека оторопеть. — Не смею спорить с анэ-сан. До встречи, Сун-хо.       Он молчит, потому что горло охватывает удушливой горячей волной, но не меняется в лице. В голосе О-сёна нет насмешки, но для Тэ-шека его слова словно пощечина, хлесткая и болезненная. — Слышь, мудила, ты чего ляпнул?! — Сун-хо бросается за О-сёном, но тот только машет рукой, садясь в машину. — Ублюдок, мы не договорили!       Тэ-шек провожает взглядом отъезжающую машину, слушая брань Сун-хо: в отражении темного стекла он видит себя — с крепко сжатыми кулаками и тонкой линией рта, напряженной до предела.       Всё именно так.       Он и правда хочет раздвинуть ноги перед Дон-су. — Дерьма кусок! — Сун-хо буквально трясёт от злости. — Чёрт возьми, клянусь, Тэ-шек, я найду его и засажу в тюрьму! — Успокойся. — Невероятных усилий стоит заставить себя улыбнуться, похлопать Сун-хо по плечу. — Он того не стоит. — Вот же обмудок! — Сун-хо стонет, качая головой. — Кстати, шеф… Ты ведь не… — Мне всё равно, что он говорит. — Тэ-шек знает, о чем Сун-хо хочет спросить, и делает вид, будто не понимает о чём речь. — Я только услышал шум и вышёл на помощь. Пойдём, вернёмся к нашим.       Он не думает о том, как алеет шея Сун-хо, и о том, с какой благодарностью он смотрит на него. Тэ-шеку тяжело: от случайной стычки, разговора и того, что Сун-хо не легче.       Они оба варятся в одном дерьме.

***

      Этот день настаёт быстро — полицейский участок гудит от новости об освобождении Дон-су. Тэ-шек не вмешивается в разговоры, чувствуя себя не в своей тарелке — и точно так же с утра выглядит Сун-хо.       Тэ-шек не уверен, стоит ли спрашивать его о чем-то.       В обед он выходит на улицу — город гудит, кипит жизнью, но Тэ-шек ощущает себя чужим в этом потоке. Он взволнован — и потому не может взять себя в руки, думая только о Дон-су.       Станет ли он искать встречи?       Попытается убить?       От выкуренных за неделю остатков сигарет тошнит, и он просто стоит, вдыхая прохладный воздух. Внимание привлекает машина — уже знакомая ему, и Тэ-шек отчего-то не удивлён, когда видит перед собой О-сёна. — Мне велено передать это.       Конверт снежно-белый, чистый до слепоты, но Тэ-шек медлит, принимая его. Готов ли он к тому, что там будет написано, и будет ли там хоть что-то?       Гон-су хан 22. В десять часов.       Рука Дон-су — ровные символы без капли волнения. Их всего несколько, но они так и пляшут перед глазами Тэ-шека, грозясь ему совсем иным значением.       Дон-су хочет видеть его.       А убить?

***

— Надо же, всё-таки пришёл.       Он уже был здесь — в комнатах, отделанных с претензией на роскошь, размерами превосходящих оба этажа его дома. Тогда Тэ-шек был самоуверен и самонадеян, а Дон-су так легко проломил им стол, словно это сущий пустяк. И вот — те же коридоры, та же гладь дерева, и человек, прежний и изменившийся до неузнаваемости.       Дон-су. — Иди за мной.        Ему не предлагают остаться здесь — Дон-су отпускает помощника, приведшего Тэ-шека, и поднимается, приглашая его за собой. Тэ-шек идёт спокойно: смотрит в широкую спину, не видя за ней ничего — и неважно, потому что он готов ко всему. Вряд ли его убьют, потому что Дон-су сделал бы это иначе, руководствуясь своими принципами. Тэ-шек никогда не скажет, что его возбуждает такая приверженность делу и честь — насколько подобное возможно для гангстера. — Смотри.       Вспыхнувший свет озаряет пространство — просторная комната, панорамные окна, но Тэ-шек не видит ничего, кроме постели. Она уже расправлена: белоснежные простыни аккуратно сложены и словно ждут, когда кто-то изомнет и скомкает их.       Схватится в отчаянии, пытаясь удержать стоны. — Дон-су…       Толчок в грудь распластывает его по кровати, и Тэ-шек шумно выдыхает. Не то что бы он не думал о таком повороте событий, но хотел бы сначала поговорить, а уже после искать продолжения в постели. — Стой! — Он упирается в грудь нависшего над собой Дон-су. — Я должен… — Я знаю. — Ладонь на горле заставляет замолчать. — Но сначала я трахну тебя, Тэ-шек. Ты достаточно испытывал моё терпение.       Тэ-шек тяжело сглатывает, ощущая прохладу лезвия на сонной артерии. Дон-су уже не спокоен: в глазах горит опасный огонь, а бедра крепко прижаты к бедрам Тэ-шека — и намерения его ничуть не мягче стали. — Я не прощаю предательства. — Металл скользит по коже, оцарапывая, плавно режет ткань темного поло. — Но ты особенный случай.       Горячее дыхание касается кожи, заставляет окаменеть потемневшие соски. Тэ-шек никогда не думал о своём теле так, но когда Дон-су проводит по горошине холодным ножом, шумно выдыхает. Он возбуждён, но и Дон-су возбужден не меньше — его глаза светятся опасной голодной тьмой.       Готовой обглодать даже кости. — Должен ли я сказать, что если найду следы другого, ты будешь наказан? — Острое лезвие скользит по коже живота вниз, оставляя едва заметную царапину. — Ты был верен мне, Тэ-шек?       Он медленно кивает, забывая дышать, когда Дон-су избавляется от оставшейся одежды. Это странно — лежать перед ним раскрытым, обнаженным, чувствуя ткань дорогого костюма там, где Тэ-шека не касался ещё никто. — Надеюсь, тебе хватило ума подготовиться. — Нож летит прочь, и уже теплая ладонь скользит по нежной коже. — Но если нет, я сделаю всё сам.       Тэ-шек вздрагивает: от хищной улыбки, от пальцев, крепко сжимающих полувозбуждённый член. Он снова кивает, но почти не испытывает стыда — предвкушение хлещет так, что впору перерезать пару нервов. — Я не говорил тебе молчать, Тэ-шек. — Дон-су отстраняется, медленно расстегивая пуговицы на рубашке. — Ты в самом деле готовил себя для меня?       Тэ-шек сглатывает, следя за его движениями — прочь летит рубашка, освобождая идеальное, накачанное тело, брюки, скрывающие чужое возбуждение. Тэ-шек смотрит на Дон-су, на его возбужденный член, и чувствует, как рот наполняется слюной, и пальцы сводит от нетерпения.       Он встал бы на колени уже сейчас. — Да. — В горле сухо, будто в пустыне. — Я готовился. — Хм. — Ухмылка, полная самодовольства. — И что именно ты делал? — Я… — Он наблюдает, как приближается Дон-су и сам не знает, зачем пытается отползти назад. — Очистил кишечник и… Попытался растянуть себя. — Сам? — Сильные руки хватают его бедра, оглаживают, легко разводя их в стороны. — Покажи мне.       Он тронулся рассудком — иначе Тэ-шек не знает, почему послушно исполняет его приказ. Пальцы слабо дрожат, когда он раздвигает ягодицы, отворачиваясь в сторону — смотреть в глаза Дон-су выше его сил. — Ты выглядишь здесь хрупким. — Большой палец скользит по колечку мышц, чуть надавливая на кожу. — Я должен быть нежным?       Тэ-шек шумно выдыхает — палец кружит, то слегка погружаясь внутрь, то снова освобождая его тело. Возможно, он был бы рад его нежности, но не уверен, чего хочет сам — только Дон-су внутри, а там будь что будет. — Нет. Не должен. — Уверен? — Чувствительный щипок за грудь, до дрожи в ступнях. — Сможешь принять меня целиком?       Тэ-шек косится вниз, сглатывая вязкую слюну — член Дон-су налит кровью, толстый, увитый венами, и от его вида нервы прошивает сладким спазмом. — Да. — Мы сработались бы лучше, не спорь ты со мной сразу. — Дон-су дергает его за лодыжки, заставляя поднять бедра. — С другой стороны, тогда бы я не заинтересовался тобой.       Тэ-шек дёргается, понимая, что сейчас будет — он просто не готов, но Дон-су и не будет спрашивать. Это приятно: мокрый язык между ягодиц, внутри, где чувствительность ещё не изведана. — Дон-су…       Он хватается за него, забываясь — гнётся, не до конца понимая, нравится ему это или нет. Ощущения новые, острые, и на них в самом деле можно подсесть. — Громче, Тэ-шек. — Кольцо рук на члене, подрагивающем от нетерпения. — Не сдерживайся.       Он закусывает губу, что есть сил сжимая простыни — внутри уже палец, щедро смоченный смазкой. Дон-су не торопится: делает всё медленно, истязает, но возбуждение и не собирается спадать. Ощущения скорее своеобразные — словно что-то мешается внутри, и слабый отголосок удовольствия от случайного скольжения по какой-то точке. — Дон-су!       Остро, горячо, сладко — Дон-су попадает куда надо, сгибая костяшки. Ужасно хочется избавиться от них, но эта вспышка прорезает, словно молния, и Тэ-шек хочет ещё — подобное он испытывает впервые в жизни. — Знаешь, я думал о тебе каждый день, что сидел там. Каждый гребаный день, Тэ-шек.       Он слушает, но не отвечает — Дон-су переворачивает его и прижимается сверху, притираясь членом между ягодиц. Тэ-шек дрожит: слишком много ощущений, и то, что сейчас произойдёт, кажется ему почти нереальным. — Думал, как буду трахать тебя, когда выйду. — Ладони оглаживают спину, мягко давят на напряжённые мышцы. — Знаешь, я бы с удовольствием взял тебя прямо в полицейском участке. Только представь — доблестный офицер полиции стонет на члене гангстера. Что скажешь, Тэ-шек?       Он готов кончить — от одного голоса, от пошлости разговора и грязи фантазий. Тэ-шек представляет: в красках, с удовольствием, и думает, что не стал бы отказываться от такого предложения. — Или ты мог бы отсасывать мне под столом, пока я веду переговоры. — Дон-су теснит, распластывает под собой, давя напряженным членом между ягодиц. — Я бы оставил на тебе один галстук, Тэ-шек. Для того, чтобы было удобнее душить тебя им.       Движения неторопливые — Дон-су скользит медленно, раздвигает неподатливые мышцы, а Тэ-шек дышит, пытаясь расслабиться. Он хочет дёрнуться сам — лишь бы скорее закончилась пытка, но понимает, что так причинит больше боли. Дон-су входит в него постепенно, неспешно растягивая вокруг себя, и когда задевает простату, Тэ-шек вздрагивает, испытывая пронзительный укол наслаждения.       Это — как перерастянутые на тренировке мышцы.       Тяжело, сладко, и трудно терпеть. — Дыши, Тэ-шек. — Ладони скользят по груди, оттягивая и сминая соски. — Ты обещал принять меня полностью.       Он итак весь внутри — Тэ-шек чувствует это давление, заполненность до краев, стараясь избавиться от ощущения раздражения. Дон-су ждёт и начинает двигаться — всё так же медленно, вниз, и немного вверх, давая ему привыкнуть. — Знаешь, я решил сделать тебе небольшой подарок. Посмотрим, почувствуешь ли ты его.       Тэ-шек вздрагивает — от неожиданного толчка до самого конца, на всю глубину, и стонет, чувствуя что-то странное, задевающее оголённые нервы. Дон-су ведёт бедрами и Тэ-шек кусает подставленную руку, сжимаясь — восхитительное дополнительное давление, перемещающееся само по себе в нужной точке чуть не сводит его с ума. — Что… что это? — Шарики. — Дон-су шепчет в его ухо, медленно выходя из дрожащего тела. — Загоняют под кожу для более острых ощущений. Как тебе, Тэ-шек? Нравится?       И снова быстрое движение, от которого перед глазами пляшут звёзды. Его просто разрывает от ощущений — Тэ-шек хотел бы прекратить немедленно и никогда не заканчивать. Дон-су тяжело дышит в его плечо, задевая кожу зубами, и хотя Тэ-шек не знает его выдержки в постели, он чувствует — Дон-су едва сдерживает себя. — Тэ-шек…       Томительно-медленное движение и оргазм, чью силу Тэ-шек хорошо ощущает на себе. Дон-су кончает, впиваясь в его плечо, и его член пульсирует так хорошо, так жарко, что Тэ-шек сам невольно испытывает удовольствие. Ему хорошо — от того, как жадно сжимает его Дон-су в своих объятиях, от тепла внизу живота, и он не возражает, когда его снова укладывают на лопатки. — Мы не закончили.       Широкая ладонь на полувозбужденном члене скользит по влаге смазки свободно, настойчиво, сильно. Тэ-шек выгибается, стремясь толкнуться сильнее, уйти от всё ещё твёрдой плоти внутри себя, но Дон-су сжимает ладонь на его шее, заставляя остаться на месте. — Учись кончать на моём члене.       Как грязно — он неторопливо двигается внутри, дрочит рвано, следя за реакцией. Тэ-шек хрипит, цепляясь за сильные руки: наслаждение обрушается на него волнами, острыми, яркими, и он не выдерживает, бурно изливаясь на живот и ладонь Дон-су. — Хватит…       Тэ-шек старается не думать о том, как выглядит — раскрасневшийся, с разъезжающимися ногами, испачканный своей и чужой спермой. Дон-су отпускает его нехотя и пока Тэ-шек пытается отдышаться, оставляет над его ключицей яркий алый след. — На память.       Он скорее вгрызается, чем ласкает, оцарапывая клыками выступающую кость. Тэ-шеку больно — но боль так хороша, что он цепляется за широкие плечи и шепчет, задевая губами чужое ухо: — Ещё.       Взгляд Дон-су опаляет лёгким безумием, когда он оставляет ещё один кровавый поцелуй. Тэ-шек не остаётся в долгу — пробует кожу, солёную на вкус, скользит языком по татуировкам и шрамам, стремясь не то пометить, не то оторвать кусок. Дон-су возбуждаётся — Тэ-шек чувствует, как твердеет член внутри него, и ему почти жаль, что он не сможет принять его ещё раз. — Хватит. — Дон-су отстраняется, подтягивая Тэ-шека к краю постели. — Пойдём в душ.       Тэ-шек не отказывается, с трудом поднимаясь следом — ноги слабы и поясницу простреливает премерзким ощущением. Он безумно хочет отмыться — в горячей воде, с пеной и душистым мылом, а после лечь и проспать часов двенадцать.       Рядом с Дон-су. — Вот же заноза. — Сильные руки обхватывают его, дарят опору, чтобы тело больше не казалось таким тяжёлым. — Иди сюда.       Его почти затаскивают в ванну и Тэ-шек спокойно наблюдает за тем, как Дон-су включает горячий душ, направляя на него струи воды. Есть в этом что-то особенное: когда Дон-су подходит ближе, скользит намыленными ладонями по его телу, приперев собственными к стене, чтобы Тэ-шек не упал. — Я люблю тебя, Дон-су.       Он не умеет и не собирается выбирать момент — просто уже не в силах держать в себе это. Не сейчас, когда на теле горят следы его рук, и, секс, пусть и грубый, оставил остро-сладкое чувство тепла. Тэ-шек не ждёт такого же ответа, но знает, что сейчас он либо уйдёт, либо останётся здесь до утра.       И будет возвращаться снова. — Ты заноза в моей заднице, Тэ-шек. — Дон-су тяжело вздыхает. — Я убью тебя, если уйдёшь или предашь меня. Вырежу сердце и оставлю себе.       Он не отвечает — и не нужно, потому что всё уже понятно обоим. Дон-су продолжает смывать с него грязь, а Тэ-шек цепляется за него, усмехаясь.       Как хорошо, когда душа больше не болит.