Руки под рёбрами

      Укладываясь спать, Эндрю подумал, что что-то не так. Впрочем, не придал этому значения, потому что последнее время всё не так. Сейчас, по прошествии двух часов, всё понятно — полуторная кровать стоит посреди комнаты. Посреди незнакомой комнаты, стена от которой на расстоянии метра. Он ощущает себя настолько некомфортно, что уснуть ему не удаётся.       Вторая ночь без сна отдаёт в висок тупой болью. Мышцы ног стягивает ломотой.       Эндрю лежит на спине, запутавшись в прохладном одеяле и повернув голову, не находит ничего толковее, чем смотреть на необременённое никакими беспокойствами лицо Нила, слегка посапывающего на правой стороне кровати. Им не привыкать спать вдвоём. Но сейчас всё по-другому и дело даже не в том, что теперь целая квартира в их распоряжении, дело только в проклятой стене. Почему он не обратил на это внимание, когда ложился? Ему важно знать, что пока он спит, сзади него ничего, кроме стены. Это просто убивает.       Он встает с кровати, босыми ногами встречается с холодным полом и вздрагивает. «Нужны тапочки», — всплывает в голове и он тянется за телефоном, чтобы записать в заметках и купить, когда будет возможность. Сигареты лежат в кармане джинсов, сложенных аккуратно у кровати. Он достаёт пачку и быстро скользит от кровати до окна, усаживается на просторном подоконнике и поджимает ноги к груди.       Открывает окно, встречаясь с холодным потоком воздуха. Четвёртый этаж — не так высоко, но достаточно, чтобы плохо слышать проезжающие машины. Нил не проснётся. Он зажимает сигарету в губах, поднося к кремниевой зажигалке, которая с характерным звуком выпускает газ. Он вдыхает горький дым, прогоняя по лёгким до отказа, и медленно выдыхает в окно.       Кажется, всё. Больше затяжек делать не хочется. Табак уже давно не приносит даже минутное удовольствие, а вместе с тем, воздуха и так не хватает. Осматриваясь по сторонам, можно вообразить как эта комната преобразится всего через… Эндрю смотрит на тихую улицу, где ещё даже не сулится рассвет. После ночи они возьмутся за обустройство квартиры и эта комната станет, может быть, чем-то уютным. В руке тлеет сигарета, а Эндрю осматривает пустую комнату, с одной кроватью посередине и большим шкафом, — хоть это не пришлось покупать.       В обеих комнатах есть шкаф, несколько настенных полок и кровать. Они почти идентичны, и почему Эндрю выбрал именно эту для ночевки — непонятно. Разговор после ванной, пока они разбирали постельное и заправляли в простыни и наволочки, плавно перетёк в обсуждение личного пространства. Вывод был таков: комнаты разные, но спать вместе — норма; следовательно и спать по-отдельности — тоже, всё должно зависеть и совпадать с желанием обоих. Главное условие — личное пространство и время наедине с собой.       Разговор был не столько тяжелый, сколько душный. Но обозначение личных границ для них — самая важная часть. Хорошо, что всё закончилось на хорошей ноте и оба желали остаться в одной кровати и переспать сегодняшнюю ночь вместе, чтобы завтра вместе вступить в новый день и новые тяготы.       Завтрашний день будет ещё тяжелее, чем сегодняшний, и Эндрю старается не думать, что не спит уже больше двух суток.       Нил ежится и поджимает ноги к груди, зажав одеяло между ног и шарит рукой, вероятно, чтобы прижаться к теплому Эндрю, которого рядом нет. Блондин смотрит на это зрелище и надеется, что Джостен не проснётся, но вразрез с этим, в комнату снова заносит поток холодного воздуха и гудок грузовика с улицы. Нил лениво просыпается, пугаясь одиночества, но сразу натыкается на красный огонёк от сигареты и выдыхает:       — Что ты делаешь? — его голос хриплый и тот потягивается в кровати, чтобы отогнать от себя остаток сна.              — Курю.       Нил тянется за телефоном на полу, ослепляя себя ярким светом дисплея и часто моргает. Ему понадобилось тридцать секунд, чтобы разглядеть цифры: «2:34» и проскулить.       — Что стряслось? — Нил присаживается на кровати, снова ежась от холода, и смотрит на тлеющую сигарету в пальцах Эндрю, которая в ту же секунду летит в окно.       — Кровать, — указывает Эндрю, а Нил по инерции осматривает постель, скомканную простынь на другой стороне и откинутое одеяло. До него не доходит что не так. Ещё пару часов назад, когда он отключался, было чувство, будто эта кровать самая удобная в его жизни. Неужели для Эндрю не так? Значит нужно покупать новый матрас.       — Неудобная? — неуверенно интересуется Нил, вглядываясь в слегка нахмуренное лицо блондина в темноте, подсвеченное только светом никогда не засыпающих фонарей на улице.       — Не у стены.       Точно! Нил сразу вспоминает причину всех бессонных ночей Эндрю, когда они ездят на матчи. Вспоминает, как Эндрю спит добрую часть своей жизни и почему ему важна видимость всего пространства. Почему важно наглухо закрывать дверь и будить только голосом. Это снова ударяет по самолюбию Нила. Как он мог забыть? Он предпринимает попытку встать, чтобы подвинуть её к стене, дабы Эндрю смог спокойно лечь обратно.       — Не надо, — останавливает Нила Эндрю, закрывая окно, прокрутив ручку вниз. Он вспоминает про холодный пол и отсутствие тёплых тапочек. Не хватало Нилу ещё простудиться. Он снова в два шага преодолевает расстояние от окна до кровати, сразу ныряя ступнями под одеяло, которым Нил был укрыт, и касается его бедра, — Полы холодные. Лежи.       Боже, Эндрю правда заботится?       Нил вздрагивает от холодных пяток на своей коже, опуская на стопы Эндрю горячие руки, отогревая. Эндрю опускает за плечи сидящего Нила в кровать, укладываясь вместе с ним, накрывая одеялом, и вытягивает ногу из хватки, переплетая с ногами Нила.       Руки Нила остаются лежать, как придется, ещё чувствуя прохладу на ладонях. Эндрю смотрит ему в глаза нечитаемым взглядом и больше всего хочет, чтобы он перестал быть таким взволнованным. Его причастности в этом нет. Эндрю даже смело предположил, что в глубине души, специально не заметил положение кровати. Потому что это сквозило проблематичностью. Эта его помешанность на контроле всего вокруг убивала его ещё быстрее, чем окружающих людей. А Эндрю больше не хочет контролировать, только гармонировать и согласовывать.       — Конечно, они будут холодные, если ты будешь курить в комнате. Уже ноябрь, между прочим, — рука Нила находит щеку Эндрю, которая не прижата к подушке, тот снова вздрагивая от прохладной кожи, цокает, пытаясь отогреть своим теплом, и по всему его виду понятно — возмущается. Где-то у себя в голове ругает Эндрю за халатность.       Когда Нил стал таким? Ещё хуже — когда Эндрю это стало нравится?       Но хуже, на самом деле, совсем не это. Нила волнуют не холодные щеки и ноги, хотя это, конечно, тоже. Его беспокоит в совокупности все: и замкнутость Эндрю, и его наплевательское отношение к своим желаниям, и эти глупые сигареты, которые только усугубляют, а в особенности — своя беспомощность. Нил обещал не лезть. И получается у него это с трудом.       — Они были холодные и до того, как я открыл окно. Успокойся, — Эндрю не убирает его руку, слабо хватаясь за запястье, и поглаживает большим пальцем, успокаивая.       Нил смотрит в его глаза и застывает. Как давно острый, отстранённый от всех забот и размышлений, будто полностью отсутствующий взгляд, стал таким голодным? Будто боялся упустить детали, будто стал на самом деле здесь.       Глаза — зеркало души, так говорят? Нил никогда не верил. А сейчас верит. Сейчас он будто бы видит потерянность в этом взгляде и полную беззащитность.       Вместе с тем, Нил в них тонет. Они — словно подтаявшее озеро, на которое ты приходил кататься на коньках, но зашел слишком далеко на середину и ушёл ко дну. Эти размышления тянут веки вниз.       — Ты должен поспать, иначе завтра будешь с ног валиться. Наденем носки и придвинем. Делов-то, — бормочет Нил на такой тонкой грани сна.       — Что я сказал? Успокойся. Спи.       — Не усну, пока ты не уснешь, — возмущается, встряхивая головой и убирая руку с уже согревшейся щеки.       — Да-да, — издевается Эндрю, наблюдая, как парень почти вырубается.       — Иди сюда. Ко мне спиной, — В промежутке между ними Нил проталкивает руку и поднимает её вместе с тяжёлым одеялом, раскрывая проход к своей груди.       Эндрю молчит с минуту, пока Нил всё так же держит одеяло. У него уже затекает рука, когда блондин громко выдыхает и соглашается, подползая ближе и переворачиваясь спиной, рука Нила скользит в место между кроватью и шеей Эндрю и расслабляется. Другую, он опускает поперек живота, прижимая блондина к себе ещё ближе, почти до издевательского звука стыка двух космических кораблей и Эндрю почему-то дрожит от этого и жмурится. Они снова переплетают ноги, а Нил выдыхает Эндрю в заднюю часть шеи горячим воздухом, заползает под футболку, поглаживая живот и успокаивая напряженного парня.       — Как тебе такая стена?              — Недостаточно плоская, — бурчит Эндрю, но в его тоне нет несогласия.       Нил хрипло посмеивается и в тот же момент засыпает, его рука застывает и расслабляется. И вместе с тем отпускает и напряжённые мышцы Миньярда, который всей своей спиной ощущает жар тела своего парня, а задницей — его пах, но это настолько безобидно и естественно, что все сомнения отпускают.       Может и правда такая стена лучше. Может…такая защита надёжнее?

      ***

      Дверь в ванной открыта нараспашку. Эндрю отвлекается от рассматривания полотенца, что едва держится на острых бедренных косточках Нила Джостена, который прогнулся в спине, упершись в края раковины ладонями и сверлит своё отражение в зеркале. Рыжие волосы ещё мокрые после душа, с них крупными каплями бежит вода, затекая прямиком под пояс повязанного махрового полотенца. Нил редко рассматривает себя так тщательно, обычно ограничиваясь брезгливым резким взглядом, иногда будто критикующим или осуждающим. Эндрю понятия не имеет, что сейчас у Джостена в голове, и почему он смотрит на себя таким взглядом, будто впервые видит.       Его возвращает в реальность ещё один звонок в дверь. Ему приходится обойти круг, вставая из-за кухонного стола, захлопнуть открытую дверь в ванную, вернуться до входа в квартиру и впустить курьера. Эндрю расплачивается и выставляет того поскорее за порог, даже забыв поблагодарить. Хотя, чего греха таить, он и не собирался.       — Ты выбрал? — слышит он приглушенный голос из-за закрытой двери.       Эндрю вспоминает, что должен был выбрать фильм, но всё это время смотрел на выбирающегося из душа Джостена, заворачивающегося в полотенце, а позже застывшего у зеркала. Переводит взгляд на дисплей ноутбука, который они купили только вчера, и тыкает на первый попавшийся вариант из внушительного списка фильмов, вздыхает от метки «драма», но быстро смиряется с этим.              Нил выходит из ванной в домашних растянутых трениках, попутно натягивая серую футболку с каким-то потёртым принтом, разворачивает из бумажных пакетов две коробки из-под пиццы, и подхватив бутылку апельсинового сока, уходит на диван, раскладывая на маленьком столике еду, а на диване располагая подушки. Эндрю подходит с ноутбуком к нему, разворачивая во весь дисплей вкладку с фильмом. Они устраиваются, Нил — уложив голову к Эндрю на колени, а блондин закинув ноги на столик.       — Ты подавишься, — отмечает Эндрю, когда Нил лёжа кусает пиццу и вместе с тем увлечённо смотрит на экран, — Сядь и поешь нормально.       — Поговорим, когда подавлюсь, — Нил отмахивается, увлёкшись вступительной частью фильма, вроде, самой важной частью, где завязывается весь сюжет. Может стоит прекратить следить за Нилом и тоже обратить внимание на фильм?       — Сомневаюсь, — под нос себе бормочет Эндрю и обещает себе перестать быть таким занудой.       Неделя их обустройства и времени наедине друг с другом подошла к концу, завтра Нил снова выйдет на учебу, будет регулярно посещать тренировки и оставаться на дополнительные занятия. Нагонит материал за прошедшую неделю и снова будет жить нормальной жизнью. А у Эндрю есть ещё неделя, чтобы разобраться в себе.       Говоря о квартире: они управились за три дня, с перерывами на еду и сон, а ещё на поцелуи вскользь и споры о том, где цветку будет лучше обосноваться или кто готовит ужин. Тем не менее, эти споры заканчивались миром, согласием и голыми жопами. А как по-другому решать вопросы? Только взаимная дрочка и вот — уже готовы друг друга слушать. Хорошо, что у них есть такой способ, иначе давно наколотили бы друг другу лица.       Квартира преобразовалась не кардинально, но достаточно, чтобы Кэр заметила «несвойственное мальчишкам чувство прекрасного», она — старая женщина, до сих пор даже не подозревавшая, что у двух «мальчишек», есть один малюсенький секрет в подполье. Впрочем, это и не заметить стороннему наблюдателю, если не заглянуть к ним в спальню или, хотя бы, в душу. Потому что там, как в диснеевских мультиках — птички поют и бабочки летают. Кошмар!       О, а ещё за эту неделю оба ни разу не вышли из дома, даже ноутбук покупали из интернет-магазина, повезло, что доставка оказалась бесплатная. Еду и продукты тоже привозили курьеры, и оба были этому несказанно рады. Всё проходило более чем хорошо. Эндрю, по неожиданности, даже не хотел выходить и чем-то заниматься, ему нравилось, что Нил — вот он, рядом, — такой заинтересованный и влюблённый. Больше ему от внешнего мира ничего не нужно. Кажется, три недели без социума сказались на нём таким образом, а может просто он всегда мечтал о комфортном уголке, вне которого выходить даже нет желания.       — Я красивый? — из тяжких размышлений Эндрю вытягивает вопрос, а какой именно пока даже не понял, пытаясь осознать где вообще находиться, — Эндрю? Я бы удивился, если бы ты не уснул, — оказывается, Эндрю всё это время спал, а фильм давно закончился.       — Что ты спросил?       — Зачем ты выбрал драму, если не любишь такое?       — Тебе понравилось?       — Да, хороший фильм. А ты даже не смотрел, — почему-то Нил шмыгает носом и Эндрю думает, что надо будет спросить не заболел ли он.       — Что ты там спросил?       — Ты…эм…ничего, правда. Я передумал, — Нил поднимает голову с его коленей и ставит титры на паузу, кажется у него слёзы на глазах. Плакал? Над фильмом?       Эндрю недовольно-удивлённо на него уставился.       — Ладно-ладно. Вопрос был: «Я красивый?», но он какой-то глупый, согласен…       — Тебе важно это знать? — перебивает его, нахмурившись.       — А кому нет? Вот ты не хотел бы узнать красивый ты или нет?       — Красота субъективна? — почему-то Эндрю от Нила такого вопроса не ждал.       — Поэтому я и передумал задавать этот вопрос, потому что для себя я не…       — Ты красивый.       — Что?       — Для меня ты… красивый.       — А шрамы?       — Ты сегодня поэтому так завис перед зеркалом? Пытался себя унизить за них?       — Пытался.       — Прекрати думать об этом. Это часть тебя.       Эндрю не способен на большее, он не может сказать, что Нил для него от и до — самый обычный человек, но в то же время он — единственный. Он невероятный, весь целиком от кончиков ресниц до кончиков пальцев, красивый, когда задумчивый на поле или потный, покрытый множеством шрамов и нелепой прической — он для Эндрю самый очаровательный. Когда недоволен, когда обеспокоен или взволнован. Даже когда надоедает своей заботой. Но это так чертовски сложно сказать или хоть как-то показать. По правде говоря, Эндрю не задумывался, что когда-то придётся. Он мог бы найти в нём хоть какой-то недостаток, потому что Нил — самый обычный человек, но не получается. Просто не выходит. Не после того, как Эндрю отдал ему своё сердце.       Он думал…что этого достаточно.       Просто знания, что его…наверное, любят и всё. Зачем всё остальное? Но если Джостену это важно, значит в один момент будет не хватать. А если в отношениях чего-то не хватает, разве будет Нил оставаться с Эндрю и дальше? Теперь потерять и так с трудом нажитое стало страшнее и, одновременно с тем, проще. Теперь только ждать, когда Нил перестанет терпеть и воображать себе здоровые отношения. Потому что Эндрю не может ему этого дать.

      ***

      По пояснице бегут мурашки, зацелованные сразу же теплыми губами. Кажется, Нил Джостен стал забывать с каким чудом живёт под одной крышей и что это может быть опасно для здоровья. Эндрю мычит недовольно в подушку, отгоняя от себя остатки сна. Он привык просыпаться от касаний или поцелуев, тихого шёпота или покусывания — всё это результат огромной работы над собой. И Нил, и Эндрю хорошо постарались, чтобы блондин не взорвал весь мир по пробуждению такими способами.       Сейчас Нил даже не задумывается, когда будит своё «чудовище», но Эндрю иногда возмущается, совсем неправдоподобно. Как сейчас: он проснулся от губ на голой пояснице и горячего дыхания, и сразу же укрылся одеялом, прячась от всего мира и Нила в том числе.       — Джостен, какого черта? — недовольно мычит через одеяло, укутавшись с головой.       — Бужу тебя, чтобы позавтракать, — Нил пробирается пальцами под пуховое одеяло, мигом находя пятки Эндрю, чтобы короткими ногтями пощекотать и услышать кряхтение, вперемешку со злобными замечаниями. Что-то вроде: «Я оторву тебе пальцы, дьявол».       — Ты разве не должен был уже уйти? — возмущается, выползая из-под одеяла.       — Только семь утра, — оповещает Нил и клюёт в висок застывшего парня.       — С ума сошёл? — мычит Эндрю, снова забираясь под одеяла. Семь утра — рано, даже для него.       — Я уже приготовил кофе и блинчики.       — Не спалил? — Эндрю имеет в виду и сковороду, и сами блины, и их кухню. Джостен, как оказалось, кроме яичницы и макарон готовить ничего и не умел. Блинчики — уже уровень.       — Нет, — растягивает улыбку от уха до уха, явно довольный самим собой.       Нил уходит на кухню, а Эндрю, распластавшись на кровати, уставился в потолок. Он прислушивается к своим внутренним ощущениям. Там как-то беспорядочно и тревожно. А ещё тоскливо и больно. Нет, Нил — просто бесподобный. Эндрю нравится его общество и внимание, но…что-то всё равно не так.       Он вспоминает их разговор с Би, вспоминает почти каждую деталь и сравнивает себя сейчас и себя три недели назад. Он плохо старается. Можно сказать — никак. Этот месяц отдыха должен был что-то поменять. Он надеялся, что с приобретением квартиры станет легче, но это не так. Стало тяжелее. Теперь у Эндрю вообще нет смысла или хоть какой-то цели. Ему хорошо, необыкновенно хорошо просто вот так…по-обычному. И в то же время его тело говорит ему другие вещи. Например, беспочвенная тревога кричит, что нужна помощь. И кажется помощь нужна прямо сейчас.       Он поднимается с кровати вместе с одеялом и быстро передвигается из спальни, которую они уже облюбовали с первого дня, до кухни, залезая на стул с ногами и кутаясь в белом большом покрывале.       — У тебя уже на следующей неделе посещение Би, ты помнишь? — Нил ставит ему перед носом кружку кофе, из которого струйка пара поднимается вверх и тарелку с блинчиком. Эндрю подозрительно осматривает его со всех сторон, хмурясь. И правда хорошо получилось.       — Помню, — отмахивается, вытаскивая руки из самодельного кокона и грея окоченелые пальцы о горячую кружку.       — Всё хорошо?       Нет. Но Эндрю слишком боится потерять то единственное, что у него сейчас есть, отвечает:       — Не жди от меня фирменного: «я в порядке», потому что это не так. Но ты обещал не лезть в это. Я разберусь, неделя — до сих пор хороший срок для меня.       — Я мог бы…       — Не мог бы.       — Хорошо.       Нил завтракает быстро, в то время как блондин наслаждается теплом кружки и утренней атмосферой. Нил собирается впопыхах, уже опаздывая, закидывает какие-то тетради в сумку, даже сам не разбирает какие именно, просто — все подряд, форму и таблетку от головы. Эндрю наблюдает за этим скучающим взглядом, попивая свой уже остывший кофе и, кажется, засыпает. Как хорошо, что он может остаться в постели и поспать ещё до обеда.       Нил уже почти выскакивает за порог, когда Эндрю его останавливает:       — Джостен!       Тот быстро спохватывается и бежит до Эндрю, целует в лоб, и Эндрю может поклясться, что чуть не опрокинул кружку с кофе от резкости всех действий. Всё равно Нил бы вернулся, чтобы это сделать, даже если бы уже дошёл до поля. Всё равно бы развернулся и побежал обратно, чтобы попрощаться и поцеловать на прощание. Такое уже было. Только тогда, Нил успел зайти на пару в аудиторию, развернулся и побежал обратно, чтобы нагнать Эндрю в коридоре и чмокнуть.       — До вечера, — и захлопывает дверь.       А Эндрю остаётся в раздавленной булыжниками тишине, звенящей и такой осязаемой. Одиночество впервые ощущается так. Словно неправильное и совсем не желанное.       И Эндрю так ощутимо зябко от этого.       Существует теория о регрессии к среднему значению — это технический способ сказать: «Всё возвращается на круги своя». Как бы ни била человека жизнь, куда бы ни забрасывала, со временем всё наладится и встанет на свои места. Только это работает ещё и в обратную сторону. Не может быть абсолютно хорошо постоянно, всё когда-то придёт в само собой разумеющееся равновесие.       А значит — будет плохо.       К вечеру Нил Эндрю потерял, не буквально, конечно, но ментально — безусловно. Эндрю заперся в другой комнате, бросил резкое «оставь меня» и больше не выходил. Ни утром следующего дня, ни даже вечером, и через два дня они так и не пересеклись более чем на три секунды. Нил не мог не винить себя в этом. Не мог не винить обстоятельства, не мог никого не винить. Он просто ненавидел себя за беспомощность. А Эндрю…он уже ничего не чувствовал. В собственном паучьем королевстве его самого загнали в кокон из паутины. Обречённо загнанный в собственные путы, он…потерялся. Просто не смог больше напяливать театральную маску.       Мы не в театре. И Эндрю устал.