Покинутый рай

Накахара подчиняется своей способности. Не наоборот. Это происходит постоянно, каждую ночь. Ничего не меняется, сколько бы лет, месяцев, недель не прошло. Каждую ночь случается совершенно одно и тоже. Красные нечеткие полосы, словно язвы расползлись по телу рыжеволосого. Его сон что-то прервало. Это похоже на сонный паралич. Мозг не спит и глаза воспринимают все вокруг, однако тело не подвластно разуму. Чуя открыл глаза и попытался пошевелить хоть какой-нибудь частью тела, однако ничего не произошло. Он понял, что все, что с ним случалось повторяется снова. Тело, подчиняясь истинному хозяину, встало с кровати и медленными неравномерными шагами отправилось в гостиную квартиры. Комната была пустой. Разве что диван стоял в углу напротив полки с телевизором у противоположной стены. Приятного серого оттенка ковер лежал посередине комнаты. Босыми ногами Накахара, а точнее его тело встало на мягкий ворс ковра и приняло странную эстетичную позу. Музыка? Настоящий Чуя никогда не понимал откуда она берется, но были подозрения, словно эта мелодия звучит из прошлой жизни божества, что сейчас владело его телом. На запястьях, плечах, талии, бедрах, коленях, лодыжках и наконец на шее появились багровые нити, больше похожие на размазанную алую краску. Нити тянулись куда-то наверх, но Чуя не знал куда именно. Боль пронзила его сознание в местах касания нитей. Больше было похоже на раскаленные прутья. Сопротивляться он не мог, уже давно проверено. Плавное движение руками в стороны, больше похожее на некий взмах, легкий шаг вперед на полступни. Руки плавно двигались, словно израненные крылья молодого лебедя. Ноги несли тело в пределах ковра, крохотными шагами, создавая некоторые ощущения первой летней грозы. Взгляд потухших глаз мерцал цветом необыкновенных лилий, совершенно диких, растущих в девственном лесу, а волосы по инерции развивались, словно поток прохладного ручейка, несущего последнюю надежду ярким цветам сквозь выжженную землю. Плечи то и дело вздрагивали, словно во время плача невинного ребенка, однако запястья извивались словно у девушки, чье рвение к труду было заметно по мозолям на нежных, казалось предназначенных лишь для игры на лире, пальцах. Сознание мутнело с каждым новым движением. Кровь с прожженных запястий аккуратными каплями разбивалась об пол, создавая замысловатые дорожки из бордовых следов. Холодные пальцы ног то и дело наступали на них, рисуя уже другой узор на полу. Плавные шаги перешли на ледяной кафель коридора. Танец продолжался в прихожей, ведущей в никем незанятую спальню, а из нее на открытый балкон 42 этажа. В другой момент бы Чуя не испугался такой высоты, однако сейчас тело было ему не подвластно. И что же делать? Разве что-то придет что бы спасти его? Руки взмыли в верх, словно мольбы к небу, а осторожный шаг назад создавал впечатление приклоненного колена. Видимо божество давало Чуе самый последний шанс попросить прощения за свои грехи. Рай ему не светит. Его душа слишком темна и грязна, словно белоснежная вата, но испачканная в неочищенной нефти. Чуя не помнил, как он оказался у отрытого окна. Он лишь слышал хруст собственной спины от того, что тело, оперившись на подоконник вытянуло руки вверх, до боли прогибаясь наружу. Хах, интересная смерть будет написана у него в биографии. Чуя думал, что же произойдет в его отсутствие. Даже в этот момент он размышлял лишь о том, справится ли кто-нибудь с его полномочиями? Конечно нет. Так как он, уж точно никто не справится. Дазай. Что этот чертов самоубийца делает перед его глазами в одну из последних минут? Ах ладно. Раз это минута и последняя, то, пожалуй, стоит признать, что только он мог бы сейчас спасти его. Мечта, которую можно назвать спасением. Что ж, Ева, вкуси же запретный плод, познай, что же такое истинные мучения. Весть о смерти Накахары дошла до Дазая одним из последних. Он не помнил, как чувствовал себя. Может быть ему было все равно, словно на пролетевший мимо пожелтевший лист. Может это было знаменательное события, словно полет в другую страну, посетить которую он давно мечтал. Может для него это было великим горем, словно смерть того, что он старался сберечь весь свой осознанный период жизни, однако так и не смог этого сделать. Он не помнил даже самого себя. Он словно всегда был никем, сейчас никто и никогда никем не станет. Что за чертовщина? Осаму сжимал черную перчатку. Запаха она не имела никакого, как и особого смысла существовать без хозяина. -Ева, глупая моя Ева Тихо шептал охрипший, то ли от криков в порыве истерики, то ли от холода, который наступил для каждого жителя этого города, голос. Дазай не знал, где он, что он здесь делает и зачем вообще все еще стоит на это земле. -Разве запретный плод принес тебе наслаждение? Может быть Дазай плакал. Может быть говорил с укором. Может быть дичайше ненавидел все вокруг. Он сам толком не знал, какую эмоцию выражает его интонация. -Лишь мучения. Дазая поднес перчатку к лицу, утыкаясь в нее носом, словно пытаясь связаться с тем, кто уже никогда его не коснется. -Мучения, но не для тебя