Голос во мне

И почему каждый мой день должен начинаться именно так? Я шумно втягиваю воздух, вцепившись в перила так крепко, будто боюсь упасть. Интересно, в чём провинились мои предки, что я теперь расплачиваюсь за это? Как по мне, тот груз, который я несу на своих плечах уже который год, должен быть знаком как минимум нескольких убийств, при этом – одним из убитых непременно должен быть младенец, а вторым – немощный старик. Иначе – никаких оправданий тому, что я вынуждена терпеть эту девчонку в своём доме так долго. Вот и сейчас, она вскидывает руки и вздыхает так тяжело, будто бы именно я причиняю ей неудобства, а не наоборот. – Ах, Жозефина, ты никогда не поймешь! Я могу делать всё, что пожелаю. Я сделаю всё, что ты от меня требуешь. Позже. Сейчас же… Дай пройти. Лилит глядит в упор и улыбается, когда пытается проскользнуть мимо меня по лестнице, прямиком к выходу. Она двигается плавно и уверенно, и я не могу отказать себе в удовольствии немного понаблюдать за нею, прежде чем снова остановить. – Куда ты собралась? – Когда Лилит оказывается непозволительно далеко, я хватаю ее за рукав и тяну на себя, так, что она пошатывается, и я снова вижу её глаза. Такие же издевательски смешливые. – Боишься, что Берт сбежит от тебя, пока будешь возиться с пылью и тряпками? – Не завидуй, Жозефина, – качает головой она и усмехается, и я инстинктивно крепче сжимаю её запястье в ладони, – разве не стремилась ты к тому же, когда была молода? И разве не искала ты тех же удовольствий, что теперь ищу я? Отпусти мою руку. Не дожидаясь, когда это сделаю я, вырывается сама из моей ослабшей хватки, и смеется так звонко, убегая из отеля прочь, что я не удерживаюсь и кричу ей в спину: – Не забывай своё место в этом доме, дрянь! Если к вечеру твоя работа не будет выполнена, я лично позабочусь о том, чтобы ты ещё не скоро снова вышла отсюда, и даже Лиам будет тебе не помощник! Она не останавливается и не оборачивается, лишь звонче смеется, и я, слыша её смех, ощущаю внутри не гнев, как мгновение назад, а лишь обиду и боль. Почему эта девчонка так жестока? Почему заставляет меня так говорить с ней? Почему будит во мне этот голос бессилия и ужаса и снова и снова обращает его злобу на себя? Голос, который никогда не был моим, но всегда был со мной.

***

Тот же самый голос, что слышала я, читая молитву каждую ночь. «Молись – не молись, Жозефина, плачь – не плачь, а грех твой уже свершился и вечно с тобой будет, от этого исцеления нет…» – шептал он мне из тьмы. Казалось, становился почти материальным, тянул свои длинные мерзкие пальцы к моим рукам и ногам, к горлу, сдавливал его и дышал мне в лицо зловонием грязи и гнили, и я задыхалась, но стискивала зубы, закрывала глаза и лишь молилась усерднее, сжимая нательный крест меж дрожащих ладоней. «То дьявол путает меня, пытаясь сбить с пути, – успокаивала я себя, рыдая, – Всевышний всемогущ, и ни тьма, ни моя греховная плоть не в силах отвернуть меня от лика Его и отвратить от руки Его, протянутой ко мне, чтобы спасти…» И когда ноги мои начинали деревенеть, и голова гудела от слёз и молитв, голос умолкал, и я проваливалась в сон, где снова слышала этот скрежет и шёпот, и всякий раз, открывая глаза, ещё не разбирая, сон это или явь, я вздрагивала, встречаясь в зеркале со своим чёрным, безумным взглядом, и потом долго лежала, глядя в потолок, потому как знала – после пробуждения голос никогда не беспокоил меня, и то был мой час покоя и умиротворения. Скоро я научилась жить с этим голосом. Порой – когда я просиживала утро в саду, тайком наблюдая за аккуратненькой служанкой Эммой, срезающей цветы для завтрачного стола – он звучал громче, и мне приходилось усилием воли брать себя в руки, чтобы не вслушиваться в его слова. В иное же время я ощущала его как рассеянное глухое гудение, будто бы от увязшей в паутине мухи, в котором, наверное, как бы ни силилась, не смогла бы разобрать ничего. Однажды голос стих совсем. Тогда я думала, что он оставил меня, что я наконец-то смогла преодолеть свой самый страшный кошмар, и Всевышний, узрев стойкость моего духа, исцелил меня. Тогда я не знала, что голос уже был внутри меня и лишь ждал нужного часа. Казалось, я упустила момент, когда из маленькой девочки, верной подруги Лиама в его вечных играх, Лилит превратилась в утончённую красавицу с шелковистыми золотыми волосами и блестящими изумрудными глазами. В день, когда она пришла в наш дом, чтобы остаться в нём навсегда, мне казалось, будто я снова впервые увидела её – грациозную и хрупкую, изящно ступающую по серому ковру; видела ее локоны, связанные на затылке шелковой лентой и голые руки, нервно переплетённые на груди. Я знала: внутри у неё трагедия, и мне следовало бы посочувствовать, и всё же – не могла перестать любоваться ею. Кроме того, роль утешителя принял на себя Лиам, и мне казалось, что я буду лишней. И я была лишней. Вдвоём они проводили всё время: прятались от жары в саду, подолгу разговаривая прямо под окнами, так, что каждый раз, проходя мимо, я невольно видела их; засиживались в гостиной, играя или занимаясь каждый – своими делами, но всё же – вместе. Даже когда мы собирались за обеденным или ужинным столом, казалось, их всё равно было двое. Мой голос зазвучал снова.

«Грех, Жозефина, грех снова овладел тобой! Ты даже не противилась! Неужели ты правда на что-то надеялась? А теперь, гляди-ка, у тебя нет и Лиама. И кто же из них теперь хочет быть рядом с тобой?»

И я почувствовала скверну. Конечно, то была не моя. Свою я одолела давно, и она больше не должна была беспокоить меня. Тогда я нашла другой её источник.

***

– И что ты мог найти в ней, Лиам? – Я ставлю перед ним чашку чая и устало опускаюсь рядом. – Кажется, теперь эта девчонка ещё отвратительнее, чем была прежде. Раньше она хотя бы не пыталась крутить тобой, чтобы что-нибудь вынюхать. – Говоришь так, будто не любишь её тоже, сестра. – Лиам мягко улыбается и накрывает мою ладонь своей. Он знает. И от осознания этого мне лишь сильнее хочется в действительности возненавидеть её. – Глупости. – Я выдёргиваю свою руку из-под его и растерянно оглядываюсь. – И где снова носит эту дрянную девчонку? Клянусь, если бы не ты, я бы давно вышвырнула её. И как ты только можешь думать, что в ней есть хоть что-то, за что я могла бы её полюбить?