сожги наши тела

      Арсения в принципе кадрит от этой мысли. Он даже чувствует себя грязно, будто ворвался в чей-то интимный момент. Только его тело под наблюдательными глазами со столика в левом углу тлеет, следует чувствам и творит на шесте инфернальные танцы.       Вначале неловко, даже коллеги говорят, что суетливость заметна. Однако Арсений спину держать не может, дрожащие коленки и пошатывающиеся стрипы не воспринимает, концентрируется на шесте и выдыхает, оглядывая полный, как всегда, зал. У него потеют ладошки от страха; горят щёки под неудобной пластиковой маской. Дальше идёт принятие постепенное, ступенчатое, эволюционировавшее каждый раз туда-сюда. Оно гармонирует с его выкрутасами на архетипе идеальности: выбивает капельки пота на голом торсе, завивает волосы и морщит кожу до мозолей. Следом — конец, когда все хлопают, присвистывают заурядно и закидывают купюры на сцену. Арсений выходит из профессионализма, пока все остальные танцовщицы, виляя грудью и попой, подхватывают его деньги, ведь знают, что молчаливый чудак любые подачки игнорирует, а маску снимает только в такси. Ему становится дико от бедности и безнадёги девушек, поэтому смыться при аплодисментах — его кредо, которого он придерживается не только в клубе.       Арс убегает от танцовщиц в своей маске, потому что он, во-первых, известная личность, во-вторых, они явно не те, с кем можно поговорить про ещё одну русскую знаменитость, сидящую в зрителях, и стояк Арсения на скрытого оппонента.       И, несмотря на все тематические вечеринки, всегда выпадающие на выступления Арса, Антон неизменно в толстовке, маске медицинской и капюшоне. Официанток он к себе не подпускает, указывает на маску, мол, болею и боюсь заразиться или заразить. При этом, кого только не видел Арсений в первых рядах: дам с веерами, мужчин в кигуруми, неопознанных личностей в приколах Малышевой с первого федерального.       Он выходит уже поздно вечером, бредёт по московским проспектам, не решается вызвонить таксопарки и печально разглядывает мрак на небе. Арсений впервые хочет ощутить мираж, чтобы ясный, реалистичный; оказаться в ласковой тьме, обнимающей его всепоглощающей пеленой, улечься там морским камешком на дне и не чувствовать соблазна, открывая дверь в притон сломанных жизней и убитых амбиций. Его там никто не ждёт, кроме мужчин с глазами-копейками. Они рассматривают брезгливо, переговариваются между собой, а под конец задумчиво жуют губу и смотрят пристально, как инстинктивный хищник за жертвой. Арс таких за километр видит: убитых в союзе, в компании и в интернете.       Он бродит до снятой неделю назад квартиры меланхолично долго, и его успевает настичь апатия от скуки бытия и хождения, а после окутать одним кротким понимаем — в глазах Антона прячется огненная мессия. Она сквозит там меж зрачков, пеленается в белках, как ангелы в небесных кучерявых облаках, отражается надрывно в бегающих зрачках и мигает от моргания маленьких ресниц. Арсений его глаза выучил; рассмотрел под всеми ракурсами доброй совести и начал носить очки, теперь уже придерживаясь чёткой задачи. Он освоил, что Шастун не подозревает, кого хочет, на кого смотрит с таким желанием и хлопает в конце звучно, но никогда не подходит к сцене.       Сегодня съёмка. Попова претит от них уже честно, однако, кто спрашивал? Он не заморачивается, верит в визажисток со своей официальной и единственной работы и неминуемо хочет убежать от вопросов Матвиенко. Арсений сам не знает, зачем приехал и выступил. Наверное, чтобы в момент запланированного падения, пока ноги оплетают зеркальный шест, встретиться взглядом с Антоном и элегантно взмахнуть ему пальцами правой руки. Шастун тогда стрельнул зенками, но стеснительность заметил и продолжал смотреть внимательнее, аккуратно пробегаясь по изгибам тела и сморщенным штанам. Арсений поредел пуще прежнего.       Команды снимать долго, не всегда приятно и смешно, но чаще в обратную сторону, конечно. Где-то рядышком отсиживается Серёжа, смеющийся на любую чушь синхронно с Антоном. Арсений в этом вымышленном треугольнике считает себя поумнее всех звеньев и уверен, что его чувство юмора, выработанное жизнью и гораздо более долгим опытом в силу опять-таки возраста, не настолько узкое. Напротив мелькают команды, а в глазах только блеск от деятельности. Арсу даже завидно: у него такого мандража никогда больше не будет на сцене.       Антон над чем-то смеётся, виляет Арсению головой, спрашивая, будет ли балл за шутку? Попов повинуется и тыкает завороженно, он в принципе оценивает не юмор, а артистичность и умение собраться в казусах.       Арсений высматривает тех же демонов в глазах Шастуна, замечает только отцовское, тренерское отношение к выступающим ребятам. У него ведь девушка. Молодая красивая Ира не разглядела противоположные умыслы и постоянные походы куда-то?       На перерыве Арсений спрашивает только Серёжу:       — А Ира с Шастом?       Серёга покачивает головой в разные стороны. Арс не удивится, если окажется, что он про это узнал последний. Не все ведь вести долетают до промозглого Питера в лучших вагонах сапсана.       Арсений только после своего пятничного выступления поманит мановением сильной руки, сбежит за кулисы и выдохнет полной грудью; спеша оденется, выбежит через чёрный выход, поправит причёску уже около главных дверей, напугает Антона до усрачки и подсядет рядом со словами:       — Прошлое выступление понравилось? — скажет жеманно, играючи, как и надо с Антоном, когда вытаскиваешь его за ушко, да на солнышко*.       Шаст подумает и в одночасье губы растянет скорее в искренней улыбке, чем пошлой. Да так, что Арсений по глазам всё поймёт, и Антон положит чужую руку на свой эрегированный член, скрытый длинным худи и повседневными широкими штанами.       — Тушé, Арсюш.