Knee-socks

Я помню, когда она была всего лишь именем в моей телефонной книжке. Особых надежд на нечто большее, чем звание «просто знакомые», у меня не было. И я, кажется, смирился с этим, но потом всё произошло настолько быстро и неожиданно, что я до сих поддаюсь думам о том, что всё это лишь моя больная фантазия или сон после очередного вечера, наполненного алкоголем. Но, даже если это действительно сон, я не готов и не хочу просыпаться. Теперь она разгуливает по нашей, да, именно по нашей квартире, не моей, теперь нет. Это «наше» приятно греет душу, совершенно домашним и уютным образом. Она осела здесь, полностью обосновалась. Было трудно поверить, что в течение всех прожитых лет она здесь не присутствовала, ее ноги не скользили по этому полу, и она не падала от своих действий. Сейчас везде было напоминание о том, что Зеро тут. В каждом уголке можно найти её вещь, хотя она вовсе не неряха, но довольно забывчивая и по-очаровательному неуклюжая, а эта розовая резинка для волос, которую она искала неделю, лежит совершено не в том месте, где должна. Он тихо усмехается, ведь это так привычно для неё. Она разгуливает в белых гольфах и прогоняет октябрьскую грусть. Она украла его любимую толстовку, но подарила счастье, уют, спокойствие, смех, надежду, уверенность, вдохновение, доверие. Его не покидает мысль, что она привела в порядок не только его жизнь, но и чувства. Всё будто устаканилось, разом стало легче, и на душе появилось лёгкость. Лёгкость, которая вселяла желание завтра просыпаться, потому что он засыпал не замученный, а воодушевлённый, нужный, с заботливо, цепко обвивающими его грудь руками. Лёгкость, которую можно было почувствовать только рядом с ней, с её горячим дыханием на своей щеке, подрагивающими ресницами, когда она засыпала, сильными ногами, которые она закидывала на него во сне. Это было вовсе не неудобно. Это было именно так, как нужно: по-домашнему уютно и комфортно. Даже удобно. В такие моменты он боялся пошевелиться, хотя видеть её сонной и такой открытой, именно для него, было настоящее, особенное наслаждение. - Иди ко мне. Его голос звучит слишком сухо, словно что-то стоит в горле, и он не понимает, почему так, почему каждый раз при виде её он словно впадает в транс, словно всё в мире разом останавливается и существуют только они, они вдвоём, и больше ничего не нужно, только ощущение её кожи на его и возможность слышать ее дыхание с сердцебиением. Каждый раз, как первый, и это сводит его с ума. Она скользит на его бёдрах совершено бесстыдно, кажется, будто с нетерпением ждала именно этих слов. Он до сих пор с трудом верит в то, что в этом человеке может сочетаться абсолютная невинность, робость и готовность быть с ним на любой поверхности. Иногда ему казалось, что это просто притворство, он даже просил, чтобы она всегда была с ним собой, никогда не пыталась подстраиваться. Она просто пожимала плечами, смотрела на него этими чёрными, слишком тёмными глазами, в которых так и читалось: «Ты дурак?» И тогда он осознал, что это она, полностью и до конца совершенная, настоящая, открывающая ему душу, и никакого притворства тут не было и не будет. Это всегда поражало его, воодушевляло и радовало, ведь как можно быть..Просто такой? Открытой, всецело доверяющей и искренней. Ей даже не нужно было ничего говорить, чтобы выразить эмоции. Всё отражалось в ее неповторимой мимике, а главное, в глазах, бесконечно глубоких, блестящих, как бескрайнее море, глазах, через которые она передаёт всё то, что невозможно выразить словами, то, для чего не найдётся ни одного жеста, ни одного правильного слова ни на одном языке. Абсолютно чарующим образом она захватила его сердце и душу, а он даже не сопротивлялся, ибо как можно? Она только бросит на него свой чувственный взор, и он тут же готов исполнить любое желание, которой придёт ей в голову. Хотя она редко просит что-то. Иногда это расстраивает, а иногда он понимает, что ей для радости достаточно его объятий. Его присутствия. Его взгляда. В некоторые моменты, вот как сейчас, он даже боялся дотрагиваться до неё, потому что думал, что она может просто раствориться, исчезнуть прямо в его руках. Для него она была более хрупкой, чем хрустальная ваза, чем новорождённый ребёнок, чем самая тонкая веточка. Она напоминала ему одинокую полевую ромашку, вокруг которой была только бесконечно высокая трава, но это не спасало её от ветра. Он хотел защитить, спасти её от этого ветра, или самому стать им, чтобы укрыть её, сохранить, взять к себе, в свои объятия, бесконечно оберегать, уберечь от любого натиска внешнего мира. Быть с ней, в ней, внутри, вокруг неё, чувствовать рядом. Отдать всего себя, позволить себя забрать, но не требовать от неё того же. Он знал, что главное для неё - свобода, и он готов был дать это ей. - Не надо, - шепчет он, едва она успевает дотронуться своей щиколотки, чтобы стянуть гольфы. Обстановка до одури интимная. У него сносит крышу от того, как свет от лампы на прикроватной тумбочке играет на ее лице. Взгляд затуманенный, она опьянена этим состоянием, смотрит на него вопросительно, даже как-то робко и стеснительно, словно это первый раз, когда она лежит перед ним обнажённой. А для него не важно, сотый это раз или первый, он всё так же наслаждается каждый раз, когда находит глазами родинку на её внутреннем бедре, на лопатке, на шее. Их много, а это его главное развлечение - пересчитывать их. Они напоминает ему созвездие, потому что её тело - это звездное небо, они напоминают ему картину, потому что её тело - это искусство. Он бы хотел стать художником только ради того, чтобы нарисовать, как ее ноги рефлекторно сдвигаются, а рот приоткрыт, и он клянётся Богом, что это самое сексуальное зрелище в его жизни. Она поднимает обратно руки, слушается, хотя и любит дразнить его, но не сегодня. Сегодня она покорная, сейчас она всецело в его руках, об этом говорит даже ее уверенный взгляд. Он шумно выдыхает, не в силах успокоить небольшую дрожь во всем теле, от осознания того, что она доверяет ему свою жизнь, не только всё остальное. Его губы находят её, и он чувствует её улыбку, чувствует пальцы на своём затылке, его переполняют эмоций, слишком много накатилось разом, словно снежный ком: мысли, чувства, действия. Он осторожно покусывает её губы, аккуратно, даже мягко, на что она тихо стонет и ерзает. И это всё, её тяжелое дыхание, её вздохи, её движения, её горячий рот, опущенные от наслаждения веки, всё это действует на него совершено безумным образом, это отдаёт жаром по всему телу, и ему кажется, что они действительно горят. Ее кожа будто раскалённая, щеки налились кровью, и он чувствует, как конечности ослабевают, как он не может удержать свой вес, опускает корпус, дотрагивается до её груди своей, телом к телу, плотью к плоти. Он чувствует, как быстро бьется её сердце, и осознаёт, что не только он сходит с ума, не только ему приходится сдерживаться. Движения медленные, но уверенные и чувственные. Она находит в себе силы очаровательно похихикать, когда он поворачивает голову в бок и целует её щиколотку, но осекается, вновь прерывисто дыша. Он не выдерживает, снова наклоняется к ее лицу, осыпает поцелуями, касается губами сначала лба, потом виска, каждой брови, подрагивающих век, улыбчивых щеки, подбородка, милого носа, теперь его очередь дразнить, он медлит, когда позволяет своим губам наконец коснуться её. Казалось, будто она нуждалась только в этом, будто для неё это был глоток воздуха, капля воды в пустыне. Её язык скользнул змеёй, а он приоткрыл глаза, чтобы увидеть, какое красное у неё лицо, как красиво она сводила брови, когда сосредоточено вырисовывала ногтями узоры на его спине. Он знал, она состригала их только для него, чтобы не вредить ему, не делать больно, хотя эта боль была для него наслаждением, и он не считал это безумием. Это подстёгивало, вынуждало быть быстрее, доводить её до того состояния, когда она уже не могла контролировать себя, и полностью отпускала, не боясь быть открытой и раскрытой для него. Тогда он достигал той самой долгожданной точки, и шумно выдыхал, рухнув на ее грудь, а тело будто налилось свинцом. Её сердцебиение под ухом было самым приятным, успокаивающим звуком. Он потёрся о ее ключицу, как довольный кот, разве что не мурчал. Когда ее пальцы пронизывали его волосы, на его душе был штиль, он ощутил умиротворение, которое было так важно, и так нужно. Он готов был полностью раствориться в ней, в ее объятиях, стать с ней единым целым, и это желание не покидало его с того момента, когда он понял, что любит её. Они молчали, когда засыпали. Здесь и не нужно было слов. Достаточно было её сердцебиения, размеренного дыхания и ощущения ласкающих пальцев в волосах. И гольфов, которые она так и не сняла.