Аффект аметистовых лилий.

Ночь вновь казалась пьянящей сказкой утонченной истории данной жизни, и эта сказка, верно бы, была идеальной каплей в море из проблем тщетности бытия. Утонченный мрак и темень — друг живущих тварей, что питаются энергией в сие время суток, но так же верный приятель многих, потопленных заветным чувством обманчивой любви и ласки, личностей. Гулкий шелест кленовых листьев, опадающий с тонких безжизненных ветвей, острыми уголками поддевали скромные лилии, покоящиеся на небольшом холмике, подобному их личной могиле. Могиле тонких, переплетенных в причудливый узор, корней, душивших ближних своих сородичей собственной удивительной силой. Желающий жить способен провертеться, даже при условии возможного обреза линии жизни. Тонкие кисти юноши, держа утонченный листок, покоились в области персиковых уст, что выдыхали на обрывок мертвого листка прохладное скопление кислорода: выдавая созвучную природную мелодию. И она казалась необычайно волшебной музыкой, преисполненной умиротворенной жизнью и легкостью. Ведь, как ни странно, лишь она содержала в себе жизнь в столь роковой момент. Удивительно, как мертвая материя смогла передать существование светлое. И это звучание пленило, звало за собой, но стоит губам сомкнуться, как жизнь утекает, заслоняясь мертвой тишиной и глухим послевкусием. Это гложущее чувство способно надавить на воспоминания, задушить собственной никчемностью и напомнить об ошибке непоправимого прошлого. Это гложущее чувство прямое олицетворение тех созданий, что пришли на сей свет несправедливым образом, губя сердца чистые, оставляя вблизи лишь сущий мрак и неотъемлемую тоску. Тишина давила на восприятие, отзываясь гулким шумом в ушах, что вот-вот оглушит Каэдехару, проглотит живьём и завлечет в омут душераздирающей совестью страданий. Это чувство душило до тошноты, до боли во всем теле, до ломки внутренних частей живого сосуда и дрожи в раненных руках, и длилось сие страдание до поры. до поры чуткой, но желанной. Тело самурая пало в нечто хрупкое, но столь желанное. Тело самурая настигло удивительно-странное тепло от, пусть и неживой, но материи с душой, пусть и неживым, но столь родным сосудом. Чужие кисти обвили плечи, нуждающиеся в поддержке, а властный взгляд лиловых очей, озарённые одиноким лунным светом, словно давил, но не от гнева и ненависти, а от самого настоящего латентного беспокойства, нечитаемого, однако ясно ощутимого. Казуха искренне рад встрече с этой личностью, что затмила жизненно важный орган своим присутствием. Своей ‘лживой’, но осознанной жизнью. — Только не говори мне, что ты намерен простоять тут всю ночь. , — С уст фиолетовласого слетает смешок, такой терпкий и недоброжелательный. — Хах. боюсь, не встретив я тебя, В раздумьях светлых и несчастных, Под мраком жизни и пляса тьмы, Простоял бы тут вплоть до весны., — Яркая, но неловкая улыбка расплылась в тонких чертах Каэдехары, юноши, что ощущал эту злосчастную ауру со стороны своей любви. Но это чувство казалось облегчением среди обобщенной тщетности существования. — Откинь поэта в сторону, если жизнь тебе ещё дорога., — Язвя, но одаряя теплом, мальчишка, чьё отреченное имя трактуется как Куникудзуши, одарял самурая необычной лаской, что явно противоречит ядовитой харизме героя. , — Или, возжелаешь смачного разряда в голову для осмысления? — Тонкая бровь Скарамуччи вскинулась, подобно вопросительному жесту в изящной харизме, но это был, не сколько искренний вопрос, сколько риторический. — Прошу простить, мой милый друг, однако вынужден отказаться, ахах. — Разведя худыми руками в стороны, самурай сделал легкий поклон, в качестве ментального поражения. Как бы ярка не была улыбка ближнего, путник твоего сердца всегда распознает в ней искренность иль лукавость, и как бы маска не была плотна, прознать её способен желающий, в особенности самый важный человек твоей жизни. Кисть фиолетововласого сию минуту вздымалась в сторону возлюбленного, в воздухе очертила чистый силуэт и ринулась к светлому, молочного оттенка с отблеском бледной розоватости, лицу, очертила мягкие, подобные шелку, щеки и упокоилась в области, припрятанных белыми прядями, ушных раковин. Ладони Скарамучча холодны, неживые, но рьяно ментально теплы. Это тепло чувствовал и мог им насытиться лишь Каэдехара. И это трепетное ощущение собственной значимости пленило, как мерцающие огни звездного неба в разгар осенней поры. Словно обреченный на одиночество котёнок, юноша приластился к руке предвестника, скользнул щекой по рельефной ладони, уткнулся кончиком носа в большой палец, и, заполнившись по грань изумительным, давящем на конечности, чувством, покрыл каждый дюйм кисти Скарамуччи заветной пеленой неисчерпаемым влечением. Искреннем влечением, что так же трактуется, как любовь. Любовь — обман, но приторна, как мёд. Лилия цвела, скрепляя своими корнями самурайское сердце, пронзая аорту изгибами природной красы, и подбирались к конечному нутру. Но Казуха не отрекался. Нет, напротив, он счастлив быть пробитым этим болезненным, но в тот же миг дурманящим состоянием. Пока его состояние отзывается взаимностью. Никудышной взаимностью, трактующей об искренности их неровного дыхания друг к другу. — Так и быть. под гнетом окончания дня, Под воздыхании не смертном, Ладонь твою позволь завлечь, — рука старшего мигом оказалась в плену у чужих рук, а тела юношей закрутились в легком вальсе. Ноги неряшливо, но так искренно, перебирались с места на место, переплетались меж собой, чуть не сталкивая друг друга, плелись под пышное кленовое дерево, где, по окончание пируэта, Куникудзуши был свиснут на самурайской руке, а их груди, в унисонном трепетании, прижимались друг к другу в судорожном звучании. — И чувством счастья запятнать, Веление мрачного очага., — кромешная тишь, и лишь лунный свет, завлекая мальчишек под бурный настрой, даровал красу сие моменту. Их взгляды встретились жарким теплом, а губы, смыкаясь в теплом переплетении любовного танца, смаковались взаимной любовью. И пусть предвестник негодовал, одаряя партнера темнейшей, но в то же время смущённой чувствами, аурой, Казуха знал о его буре внутри сосуда. — Пойдёшь к черту или уже согласишься на дорогу домой? Не томи, иначе я за себя не ручаюсь. , — Нервы старшего так и буянили, демонстрируя явное раздражение, но в Каэдехаре это вызвало лишь, заполненный незаменимым счастьем, смешок. , — Я не посмотрю на свою любовь к тебе и заряжу явно не по-детски. — О, Архонты. слушаюсь, Господин Куникудзуши.~, — Их дорога сопровождалась гиперактивным разговором и цепким сцеплением рук, и вплоть до рассвета они будут клясться друг другу в бесконечной любви и верности. И эти чувства будут длиться вплоть до дня, пока самурай, не настигнув последних этапов терзающей жизни, не промолвит заветное, но заключающее «я люблю тебя», не закроет взоры свои навек, погружаясь в вечный сон теплейших лет. А кукла, побитая ранее физически, познает гнёт продолжительной жизни, познает тщетность своего гнусавого существования: будет изнывать от моральной боли, от терзающего одиночества и душевной пустоты. Сосуд верного любовника разобьётся в щепки. вероятность их встречи равна трагичной худобе, ведь, пусть и близкие чувством, но столь разные существа, будут обижены судьбой. судьба, решение которой простить нельзя, коварна и жестока, но властна и непоколебима, настолько, что поспевая за ней, людской нрав сойдёт в могильный омут и вечную тьму, дверцы и крышки которых будут запечатаны булыжником тяжкого, но прожитого бытия.

Их истории были так сладки, но время, стекающее напористым ручьем, не остановить.