Таймер

Годжо получил свою метку в шесть, и он до сих пор принимает ее за особую насмешку судьбы. Будь он на месте того, кто придумал наградить его этим дерьмом — тоже посмеялся бы. Весело так. Заливисто. И громко. Обязательно громко. Но, глядя на себя со сраной меткой на предплечье, ему хочется лишь криво улыбнуться и плюнуть в свое отражение в треснутом и запачканном зеркале какой-то дешевой забегаловки. Улыбнуться и рассмеяться. Истерически. С нотками шизофренического расстройства. Да, именно так. Сплюнув в раковину вязкую слюну, он приподнимает руку и, чуть отодвинув холодными пальцами рукав кофты, вглядывается в светло-зеленые неоновые цифры. Еще пять часов. Время есть. Тишину нарушает чье-то нетерпеливое дерганье дверной ручки и Сатору еле заметно вздрагивает, опуская руки на раковину и поворачиваясь в сторону хиленькой деревянной двери. Дешевая лампа над головой заморгала. — Одну минуту. Он включает воду, смывая ей слюну и капли крови, оставшиеся после промывки перочинного ножа. Руки заметно согреваются под теплой струей, становясь приятно розового цвета. Ручка снова начинает дергаться, за дверью слышны чьи-то недовольные возгласы. Годжо выключает воду, несколько секунд смотрит на себя в зеркало, потом натягивает на глаза очки и идет на выход. Как только железный шпингалет отъезжает в сторону, дверь резко распахивается и перед ним предстает очень недовольная женщина, чуть покачивающаяся от легкого опьянения. Сатору кривит губы и картинно-вежливо отходит в сторону, пропуская даму вперед. — Совсем охренели! Ладно, если б баба какая-то сидела по три часа, а ты чего? Ты ж мужик, — женщина стоит на проходе и, пуская в небольшой коридор местной забегаловки все запахи общественного туалета, продолжает орать в лицо Сатору, до которого доносится легкий запах перегара. К горлу подкатывает осуждение и огромный комок неприязни. — Или ты гей? Мозг возвращает его в реальность именно на этом вопросе, заставляя полурастерянно хлопать глазами за темными линзами очков. Женщина громко цокает и, не дождавшись ответа, закрывает за собой дверь, громко хлопая. Годжо вздыхает и снова кидает быстрый взгляд на мини-таймер на руке. Он потерял десять минут. Нужно поторопиться. В два шага он преодолевает расстояние от туалета до выхода из кафе и останавливается у своего припаркованного рядом с отвратительным навесом автомобиля. Машина приветливо мигает фарами и утробно рычит, когда Годжо садится в салон и заводит ее. Проверив документы и патроны в бардачке, он кладет руки на руль и устало вздыхает, упираясь подбородком в грудь. Приходится медленно отсчитывать до десяти, чтобы успокоить все эмоции и комок тревожности, грызущий с самого утра. Включается радио и оттуда надоедливо-оптимистичный голос вещает о предстоящих праздниках и запланированных концертах. Сатору кидает взгляд на задние сиденья, проверяя, все ли на месте. Черный чемодан и три пистолета лежат там нетронутыми. Он удовлетворительно кивает. Как только он собирается выехать с импровизированной парковки, на всю машину начинает реветь отвратительный рингтон, перекрывающий бесконечный треп ведущего. Годжо медленно тянется рукой к соседнему сиденью и берет трубку. — Есть задание, простое, как подрочить, — слышит Сатору грубый голос и молча кивает, не утруждая себя приветствием. — Какие-то сосунки решили выкрасть наш товар у покупателей после сделки. Их нужно научить манерам, — Годжо хмурится и открывает рот, но его перебивают: — Знаю, скажешь: «причем тут я?», но мне некого отправить, так что давай, развлекайся. Линия обрывается и Сатору остается в полной тишине, прерываемой лишь слишком позитивным голосом паренька с радио. Не выдержав, он тыкает на первую попавшуюся станцию и кривится, когда слышит какую-то очень старую попсовую песню прошлого века. На телефон приходит смс с адресом, куда могли направиться воры-неудачники, и Годжо прикидывает в голове маршрут, по которому можно добраться быстрее, чем за три часа. Что-то примерное приходит на ум: если ехать дворами и несколько раз свернуть пораньше, то вполне реально добраться за два часа. Он трогается с места, мысленно молясь, чтобы парней было аккурат трое, и все они не особо сопротивлялись. Радио продолжает играть, разбавляя атмосферу напряженной задумчивости в салоне. Годжо его не трогает. Закатное солнце слепит, заставляя натянуть очки и фыркать каждый раз, когда на поворотах лучи всё-таки доставали до глаз. Пробок не предвиделось. Все уже давно должны были сидеть дома со своими семьями и, мило воркуя, ужинать, слушая очередные новости с федеральных каналов. Поэтому, вжимая педаль газа чуть ли не в пол, Годжо несется по дороге, иногда обгоняя машины-черепахи. Место таймера неприятно зудит, напоминая о времени, а колени чуть подрагивают от накатывающего адреналина: а вдруг не успеет? Но он, как и всегда, успевает. Место, в котором прячутся парни, оказывается безлюдным, вонючим и полуразрушенным. Какой-то дом из красного кирпича, весь залитый светом и купающийся в растущей рядом зелени. Слишком мило и неподходяще для того, что собирался делать Сатору. Он, заблокировав машиной дорогу во двор, ставит ее на сигнализацию и медленными шагами проходит внутрь дома, уклоняясь от падающих камней и песка. Щебень под ногами хрустит и скрежещет, в нос ударяет запах мочи и извести. На лице — ни одной эмоции. Он настолько привык к этим запахам и видам, что его уже трудно удивить каким-то мило-заброшенным домиком недалеко от центра города. Оглядев весь первый этаж, Сатору решает поискать парней во дворе. По информации Тодо, наркоту выкрали где-то часа три назад, так что, с учетом дороги, малышня только начинала делить свою добычу. Задний двор заброшенного дома — отличное место для таких идиотов. Фыркнув, Годжо выходит на улицу и вальяжно, не торопясь, обходит здание, вслушиваясь в каждый писк и каждый звук. И он слышит. Шагнув еще два раза, он останавливается и прислушивается. — Нам невероятно повезло. Один есть. — Как думаешь, за нами приедут? Второй. — Не должны, мы хорошо замели следы. Тем более, вряд ли такая группировка обратит внимание на нас, — парень чем-то щелкает и глубоко вдыхает. — Украли мы точно не у постоянного клиента, а у каких-то лохов. Парни развязно смеются, и Сатору закатывает глаза, покручивая в руках вальтер. — Тогда да, весь товар точно наш, — поддакивает первый голос и тут же замолкает. — Почему вы так уверены в этом? А вот и третий. Сатору сегодня везет. — В чем? — Вы думаете, что самая крупная группировка города не сможет разыскать трех идиотов? — голос звучит наигранно-уверенно, чуть подрагивая. Годжо признает в нем подступающую истерику и улыбается. — Эй, ты чего? — Правда, что с тобой не так? Годжо слышит, как кто-то резко встает, а затем характерный щелчок взведенного курка. — Эй, ты совсем спятил! — Хочешь сам на этом нажиться, да? — Я просто отнесу это дерьмо обратно, и они оставят меня в живых, — еле выговаривает парень с заплетающимся от волнения и накатившего адреналина языком. — А вас я убью, чтобы они мне поверили. Сатору вздыхает. Этого он позволить не может. Годжо делает несколько шагов вперёд и выходит из своего укрытия, продолжая покручивать вальтер в руках. Он останавливается перед тремя парнями, засовывает одну руку в карман штанов и чуть приспускает очки, впиваясь взглядом в ошеломленных подростков. А на вид им действительно не больше восемнадцати. Годжо цокает. — Э-эй, т-ты кто вообще такой? — возникает один и весь насупливается, подбирается и начинает хрустеть пальцами, стараясь скрыть легкую дрожь в руках. Но Сатору не проведешь. Сколько он таких людей видел за свои тридцать лет — не счесть. Все как на подбор: одинаково трусливые, показушно-хвастливые и морально слабые. — Да, чего ты тут забыл? — вторит ему второй пацан и встает чуть позади первого. Тот парень, который держал их на мушке, опускает пистолет и во все глаза смотрит на Сатору. Сатору ухмыляется. Сатору выше их на две головы. Сатору сильнее их в бессчетное количество раз. Сатору кажется, будто он топит беспомощных котят. Но Сатору тоже хочет жить, как и все люди на этой Земле. И он выбирает путь сильнейшего. Быстро заприметив, что парень с мушкой уже просек, в чем дело, Годжо, не думая, вскидывает руку с вальтером и выстреливает в него. Звук разносится эхом по заднему двору, в небе каркает ворона. Парень кашляет, захлебывается кровью и падает на землю в странно-отвратительной позе. В руках у него все еще зажат пистолет, глаза открыты и смотрят прямо на его соучастников. Картина гадкая, но Годжо привык. Поэтому, чуть развернувшись на пятках, он возвращает свое внимание двум парням, зажавшим от страха по пакету с белым порошком. Сатору снова кривится. И все это ради наркоты. Мерзко. Парни стоят в шоке. Годжо дает им несколько минуток, чтобы насладиться жизнью, ну или в их случае — обосраться от страха. Солнце медленно садится за горизонт, небо окрашивается в яркий оранжевый оттенок. Предплечье немного жжет, но Сатору понимает, что время у него все еще есть, поэтому медлит. Чувства будто отключили. Он с непроницаемым взглядом смотрит поверх черных круглых очков на парней и считает до десяти. — Восемь, девять, — шепчет он вслух, начиная с шести. Один из парней поворачивается в его сторону с гримасой ужаса на лице, второй продолжает смотреть на только что убитого соратника. — П-пожалуйста, н-не надо! — Десять. Звучат два громких последовательных выстрела, эхо проносится по всему заброшенному району и замирает. Воцаряется тишина. Годжо опускает руку и нащупывает в кармане телефон. Трубку берут за секунду. — Я больше в такое не ввязываюсь. — Прости, но, правда, никого не было, — слышится на том конце. — Ты их… убил? — Да. — Хорошо, я пришлю машину. Товар в норме? — Да, с ним ничего не случилось. — Вези к нам, — лениво отвечает ему Тодо и сбрасывает трубку. Сатору кладет телефон в карман, за ним засовывает пистолет в кобуру на бедре и идет к трем пакетам, разбросанным на земле. Он осторожно, чуть ли не брезгливо, обходит лужи крови, наклоняется, хватает два пакета с белым порошком и один с травой, кидает последний презрительно-жалостливый взгляд на пацанов и уходит, не оборачиваясь. Солнце уже село. Небо с ярко-оранжевого медленно начало переходить на фиолетово-синий. Годжо поворачивает руку к себе предплечьем и задирает рукав: шесть аккуратных нулей смотрит на него в ответ. По коже пробегает приятный холодок, кажущийся настоящим раем после долгого только усиливающегося зуда. Годжо получил свою метку в шесть, и он считает ее настоящим проклятьем. Во двор он въезжает с визгом, будто компенсируя свою холодность и отчужденность на задании сгорающими шинами на любимом Nissan Maxima. Он паркует автомобиль прямо у входа в здание, где находилась одна из штаб-квартир, ставит на сигнализацию и вальяжно заходит внутрь, забив себе руки чемоданом, пакетами с наркотой и стволами. Денек оказался прибыльным, но очень уж неоригинальным. Простой до жути. Аж скучно. Свистнув какому-то пареньку на побегушках, Сатору отдает ему все, что пришлось тащить от самой машины, и, стряхивая с ладоней невидимый песок, идет прямо в комнату к боссу. Он уверен, его ждут. Ему плевать, что он врывается в кабинет Аоя Тодо чуть ли не с ноги, без стука и предупреждения. Он — убийца особого ранга, ему можно. Сатору сейчас, имея на предплечье долгожданные нули, ничего не волнует. Он просто хочет получить свою заслуженную часть золотых, сгрести ее широким жестом в карман и уехать домой, надеясь, что завтра не проснется. Аой Тодо сидит на большом диване в окружении мерзких шлюх, и Сатору хочется блевать от этой показухи и клише. В нос ударяет запах сладковато-приторных духов вперемешку с дорогими сигаретами. Он прокашливается, снимает свои очки и надевает их на голову, начиная презрительно рассматривать девушек, усевшихся на коленях и по бокам босса. — О, Сатору, как все прошло? — Ты знаешь. — Знаю, — громогласно отвечает Аой и лукаво щурится, — а чего с пустыми руками? — Отдал какому-то мальчишке на входе, тебе все принесут, не волнуйся. — А если он не донесет? — шутливый тон Тодо никак не вяжется с его внешностью: грозные дуги бровей, узкие черные глаза, дикая самурайская прическа и широкие плечи с большими твердыми мускулами. — Не думаю, что паренек захочет потом иметь дело со мной, — растягивает Годжо и наигранно-случайно хлопает белыми ресницами в сторону особо впечатлительной девушки. Та ему тут же отвечает быстрым оценивающим взглядом, пробежавшим от глаз до самых брюк, и обратно. — В любом случае, я пригрозил ему пушкой, хоть мне даже и не пришлось ее доставать. И, подмигнув брюнеточке, Сатору засовывает руки в карманы и полностью абстрагируется от девушек в комнате, игнорируя каждую, особенно ту, которой больше всех надо. Ей надо — ему нет. Простая игра взглядов, но не принципов. — Ха-ха-ха, — грохочет Аой, поочередно заглядывая в глаза каждой девушке и стараясь их приободрить, — не повезло пареньку. Надеюсь, ему не нужно поменять штанишки? — Я не настолько страшен, Тодо. — Да уж, — говорит Аой и резко прекращает смеяться. — Ты опасно для жизни привлекательно выглядишь. Даже и в голову не придет, кто скрывается за маской. Девушки как по команде развешивают уши и ловят каждое слово о Сатору, продолжая обиженно дуть губки и пожирать его взглядами. — Я за своей частью пришел. — Я понял, — Аой кивает кому-то за спиной Годжо и отмахивается рукой, чуть нахмуриваясь. — Сейчас принесут. Через две минуты в комнату возвращается один из амбалов и протягивает Годжо толстую пачку денег, сцепленных поперек обычной канцелярской резинкой. Сатору усмехается. Он забирает деньги, проводит по ним пальцами, не пересчитывая, и засовывает их в объёмный карман своей вельветовой куртки, накинутой в машине для того, чтоб скрыть пятна крови на кофте. Сатору Тодо доверяет, поэтому сует пачку в карман не глядя. И Аой это ценит. — Завтра позвоню, говорят, будет хорошенькое дельце. — Уж не подведи, — фыркает Годжо и, развернувшись, уходит из комнаты. В ответ он слышит лишь легкий разочарованный вздох брюнетки и громкое дружелюбное «Бывай» от босса. Дверь за спиной захлопывается. Ноги сами несут его в сторону автомобиля. В машине, по пути домой, он только и делает, что думает о том, как вернется в пустую квартиру, закинет в себя еду, глотнет несколько таблеток снотворного и вырубится до следующего дня, так привычно начинающегося с дикого зуда. Эти мысли подогревает какая-то паршивая романтичная баллада, доносящаяся из динамиков. Переключать было лень, поэтому Сатору лишь закатывает глаза и поправляет чуть съехавшие с носа очки. Небо уже давно окрасилось в глубокий темно-фиолетовый цвет, на дороге зажглись желтые фонари, сопровождающиеся красно-желто-зелеными светофорами через каждые сто-двести метров. Сатору открывает окно рядом с собой и в уши ударяет громкий шум ветра, заглушающий все звуки в машине. Свежесть летнего вечера обволакивает, успокаивает и расслабляет. Горло сдавливает дикое желание закурить, отчего Годжо до побеления сжимает руль и стискивает зубы. Через секунду его отпускает, и он облегченно выдыхает, протягиваясь за бутылкой воды, спрятанной в бардачке как раз для этого случая. Такого не было давно. Приступов такой силы вообще не было ни разу. Годжо на светофоре отпивает воду, шумно сглатывая, и бросает бутылку на сиденье. Светофор загорается зеленым и педаль газа утопает в полу, заставляя автомобиль разогнаться до высоких скоростей. В квартире Сатору не включает свет. Он несколько секунд дает глазам привыкнуть к полумраку, снимает ботинки и куртку и идет прямиков в ванную, закатывая по пути рукава. В ней из-за отсутствия окон приходится включить свет, отчего глаза тут же слипаются, жмурятся и покалывают. Годжо трет их пальцами и наощупь включает воду. С рук смывается вся грязь приятной белой мыльной пеной. Теплая вода будто целует потрескавшуюся кожу, заставляя Сатору молча закусить губу, когда мыло попадает в еще не успевшую зажить ранку. Он смывает пену, рассматривая руки. Пыль и грязь смылись тут же, жаль кровь, в которой он по локоть, таким образом не смоешь. Сатору кидает взгляд на шесть ровных нулей и мозг прошивает идея, из раза в раз откладывающаяся в дальний ящик. Годжо сует мокрую правую руку в карман, нащупывает там перочинный нож и достает, сразу же засовывая лезвие под воду. Пять секунд он смотрит на блестящую под водой сталь, а потом подносит к руке, приставляя к самому первому нулю. Губы кривятся в ухмылке, с локтя стекает маленькая капля и падает ему на ногу. Вздохнув, Сатору чуть вдавливает нож и чувствует резкую боль, от которой хочется завыть. Он стискивает зубы и, стараясь не задеть вены и подцепить только кожу, проводит лезвием. Боль адская. На середине он понимает, что все может обернуться даже хуже, чем он себе это представляет. Он понимает, что метка может пропасть, но таймер все равно засечется. Он понимает, что может банально сдохнуть. Но ему плевать. Годжо кричит от боли, выдавая протяжное и горькое «сука». Кое-как он заканчивает, смывает кровь с ножа и раковины, перевязывает руку, выпивает обезбол со снотворным, не вникая, можно так или нет, и заваливается на кровать, в надежде уснуть. По потолку бегают желтые зайчики от уличных фонарей и светящихся окон. Годжо получил свою метку в шесть, и он ненавидит ее всеми фибрами души. Его будит громкий рингтон, который он так и не смог поменять вчера. Годжо разлепляет глаза и шарит рукой по кровати в поисках надрывающегося телефона. Голова утопает в подушке, мобильник — в одеяле. Наконец, нащупав его, Сатору берет трубку и включает на громкую, чтобы не делать лишних движений: левую руку прошивает резкой жгучей болью, и он не сдерживается и громко стонет. Это чертовски плохо. — Парень, я даже не буду ничего спрашивать, — доносится с того конца трубки и Годжо поворачивает голову в сторону телефона, кладя ее на другую щеку. — Сегодня будет крупная сделка, нам нужен ты для подстраховки, — Аой прокашливается и продолжает: — Адрес и место скину в смс, будь готов в любую минуту. — Понял. Вызов сбрасывают и Годжо жмурится, стискивая зубы. Очень хочется выть, кричать и стонать — но не смотреть в сторону руки. Страшно. Когда в глазах появились белые звездочки и яркие паутинки, Сатору как смог расслабился и, резко выдохнув, повернул голову в другую сторону. Вся правая сторона кровати была в пятнах крови. Белое постельное белье оказалось безнадежно испорченным, а кое-как нацепленный бинт весь окрасился в розовый и болтался на руке, больше напоминая капитанскую повязку в футболе, чем средство оказания первой помощи. Годжо устало вздохнул и закусил внутреннюю сторону щеки. Отвратительно. Сатору, смотря на эту картину, чувствовал себя самым настоящим школьником. Подростком, психанувшим и обидевшимся на весь мир. Ему тридцать лет, он взрослый мужик, а повел себя как ребенок-бунтарь, решивший срезать метку и избавиться от нее таким способом. Как же мерзко. Не хватало еще начать бросаться под машины и перестать мыть руки перед едой. Так по-детски. Сатору вздыхает, стонет и, открыв глаза, медленно переворачивается на спину. Вторая часть кровати тут же окрашивается в красные пятна. Годжо волком воет. Переждав несколько секунд, он смотрит на предплечье и чуть ли не выплевывает легкие от резкого приступа кашля. Он не верит своим глазам, хоть и видел в этой жизни достаточно. На самом бинте, скомканном, пропитанном кровью, виднеются светло-зеленые цифры таймера с обратным отсчетом. Все вчерашнее было зря. Новый день, новый отсчет. Адская боль прошивает руку и отдается в черепной коробке, заставляя прикусить губу до крови. Надо вставать, менять повязку и готовиться к заданию. Годжо ненавидит и проклинает себя за вчерашнее. Ему стыдно, больно и одиноко. Чертова метка. Стоически выдерживая боль, Сатору встает с постели и идет в сторону ванной, давая левой руке висеть неподвижно и стараясь не задевать ее. По коже липко скатывается вязкая капля крови и он ускоряет шаг, надеясь, что на полу не осталось никаких следов. Заниматься утром уборкой не хочется, пугать и впутывать в это дело клининг — тоже. Сев на бортик ванной, Годжо включает воду и достает из шкафчика какую-то заживляющую мазь с бинтом. Поставив их рядом, он осторожно приподнимает руку и тянется пальцами к повисшему бинту. Яркие цифры на розовом фоне выглядят устрашающе. Годжо секунду смотрит на них и усмехается. От этого не избавишься. Он медленно развязывает узелок. Получается откровенно плохо, но Сатору не сдается. Он изо всех своих сил старается аккуратно развязать, и у него получается, в конце концов. Два бело-розовых конца развязываются и повисают, заставляя Годжо облегченно выдохнуть и, собравшись с силами, продолжить снимать повязку. Сначала все идет хорошо. Он слой за слоем снимает бинт, комкая его в правой руке и капая на белую плитку красными каплями. Потом от жгучей боли он замирает и сжимает рот в тонкую полоску. Бинт прилип. Прилип намертво и не хочет отдираться. Годжо просто не может заставить себя поднять руку и снова попытаться отодрать кусок ткани. Он вспоминает прошившую боль и его трясет. Нужно что-то делать. Из комнаты доносится громкий звук пришедшего на телефон уведомления и Сатору недвусмысленно смотрит на убывающие цифры на руке. Ему нужно поторопиться, иначе все обернется слишком трагично. Поэтому он отпускает скомканный бинт — тот тут же безвольно повисает, размазывая скопившиеся капли крови по плитке — и сует ладонь под воду. Смочив ее, он протягивает к левой руке и прикладывает, шипя от возобновившейся жгучей боли. Еще ни разу в жизни Годжо так не унижал себя за совершенный поступок, как сегодня. Основательно смочив бинт, Сатору медленно поддевает его и начинает снимать с руки, замечая, как тот отвратительно отдирается от пораненной кожи. Кровь начинает чуть ли не хлестать, боль такая, что в глазах все белеет, а с губ срывается крик, тут же задушенный недовольным мычанием. Потом все заканчивается. Сатору сидит на месте, пытаясь отдышаться и смотрит на рану. На ней медленно, несмотря на кровь и абсолютно плачевное состояние, проступают зеленые цифры как насмешка над ним самим. И Годжо бы тоже посмеялся, если бы был умнее. Но он не смеется, потому что продолжает поступать как ребенок. Новую перевязку он проводит более аккуратно и тщательно. Промывка, обработка занимают не так много времени, как показывают цифры, выступившие на новом белом и стерильном бинте. Сатору осторожно шевелит рукой и снова стискивает зубы. Больно. А ему еще на задание. Кое-как вытерев кровь с плитки и засунув все обратно в шкафчик, Сатору идет в комнату, одной рукой заправляет окровавленную кровать и читает пришедшую пятнадцать минут назад смс от Тодо. «Бар в северной части города. Сделка с группировкой Гето. Может сорваться. Будь наготове.» Сатору хмыкает и бросает телефон на кровать, подхватывая со стула скинутые вчера джинсы. Одной рукой он напяливает их, застегивает замок и тянется за кофтой, предвкушая боль. Какое-то мазохистское спокойствие пробуждается в нем, когда правая рука оказывается продета в рукав. У него уже давно съехала крыша. Годжо получил свою метку в шесть, и он стопроцентно уверен, что все дерьмо именно из-за нее. Вести машину одной рукой оказывается не так затруднительно, как ему представлялось в квартире. Он держит левую руку у открытого окна и часто моргает от волос, лезущих в глаза из-за сильного ветра. До бара вместе с пробками ехать два часа, и Сатору проклинает обеденный перерыв на всех существующих работах. Если его и удивляет сделка в три дня, то он упорно игнорирует это чувство, делая радио погромче и вдавливая педаль газа. Мозги заполняет вата и навязчивая попсовая музыка восьмидесятых, перекликающаяся с пульсирующей болью в предплечье. Громкие гудки машин, писк светофоров для пешеходов, крики детей и визг шин — все смешивается в кашу и становится отвратительным фоновым шумом, главным солистом которого является ноющая рука. Годжо устает терпеть боль и закидывает в себя на светофоре второй по счету обезбол. Опасно, но лучше не чувствовать ничего в этой проклятой руке, чем помнить о ней всю операцию. Парковка бара пустует, и Сатору ставит на то, что весь задний двор забит черными хаммерами, брошенными в самых неподходящих местах. Он паркуется, выходит из машины и, проверяя патроны с пистолетом, плетется к главному входу. В глаза бросается подозрительная пустота в окрестностях бара, так не вяжущаяся с привычной заполненностью района. Годжо хмыкает. Гето хорошо подготовился, видимо, оцепив район и не давая никому постороннему даже чихнуть в эту сторону. Его почерк. У дверей его встречает какой-то мужик в костюме и с рацией, на что Сатору плюется, чувствуя себя в дешевом боевике с плохим сценарием; рука вздрагивает от нелегкого прикосновения амбала, и Годжо криво улыбается, пряча гримасу боли куда подальше. — Без рук, — бесцветным и пугающим голосом шипит он, и мужик кивает, поднимая руки в примирительном жесте. Его проводят внутрь. Они петляют по коридорам, заходят в тысячу разных дверей и помещений, каждый раз открывая их новым ключом. Сатору еле сдерживается от того, чтобы не пошутить что-то о троллях и барабашках. В баре тишина, только стулья скрипят да хрустит разбитое стекло — последствия прошлой ночи, не более. Но Годжо рад, что они далеко от главного зала — видит Бог, он бы не сдержался и с горя напился бы, продолжая вести себя как тупой подросток, обиженный жизнью. Но ему можно. Он жизнью обижен сполна. У Сатору хорошая память на местности и маршруты, поэтому на всю эту клоунаду с кучей петляющих коридоров он смотрит свысока, чуть посмеиваясь. Его такими способами не проведешь. Придумали бы что получше. Элитного убийцу невозможно поймать этим. Спустя пять минут петляний — Сатору успевает взглянуть на свой таймер, пока амбал возился с замком очередной двери — они заходят в еще один зал, видимо для важных персон, и в глаза сразу же бросается куча людей, находящихся друг перед другом. Клишированная стенка на стенку. Сатору уже тошнит от слишком часто повторяющихся сценариев. Он будто в петле, которая вдобавок является игрой на выживание. От воспоминаний о таймере руку прошивает болью, но Годжо стоически ее терпит, не дрогнув ни одним мускулом на лице. — А вот и наша звездочка, — раздается откуда-то справа, и Сатору лениво поворачивает голову на звук, — проходи, чувствуй себя как дома, красавчик. Гето Сугуру смотрит лукаво, прищурившись. Он в своем гадком халате-кимоно, с волосами как у бабы смотрит и улыбается. Мерзко так, масляно. Годжо непроизвольно дергает рукой с меткой и чувствует жжение и что-то теплое, коснувшееся раны. Закровило. Он прикусывает губу и медленно проходит вглубь, вставая у самого бара в темном углу. Гето он ничего не отвечает, но чувствует взгляд, которым тот его провожает до места. Когда-то Сатору думал, что этот парень его соулмейт. Когда-то Сатору допускал эту мысль. Когда-то он решился проверить и сильно обжегся. Когда-то он верил в метку. Когда-то Годжо получил свою метку и не считал ее собственным проклятьем. Но это было тогда. В такие далекие годы. В годы, когда он был не так разбит, и не так раскрошен. — Пора начинать? — слышит Сатору легкий шепот от своих и внимательно всматривается в банду Гето. — Сугуру, я надеюсь, ты настроен серьезно. — О, — его губы складываются в идеально ровный круг, а в глазах сверкают шаловливые огоньки. Годжо это не нравится, но он молчит, переключая все внимание на его приспешников. — Еще как. Парни, стоящие по бокам Гето, гаденько смеются и подергивают плечами, переглядываясь между собой. Сугуру сидит на простом стуле, закинув ногу на ногу и подперев голову рукой. Справа и слева от него стоят по три высоких парня, у каждого из которых по две пушки в карманах. Весь их вид так и кричит о полном презрении с каплей заинтересованности. Парни, посланные Аоем, во главе с Камо Норитоши излучали самую настоящую напряженность и недоверие. Они были настолько неаккуратны в этом, что Сатору хотелось прямо сейчас выйти на улицу и спросить у Тодо, зачем он их послал на встречу с Гето. Но выходить не стоило, потому что можно было пропустить веселую вечеринку. В руках у Камо — черный бронированный чемодан, в руках Гето — их жизни. Норитоши кивает Инумаки и тот берет из его рук чемодан, по дороге вбивая код-пароль. Замок щелкает и чемодан занимает место на кем-то заранее принесенной табуретке. Внутри — новейшие глокки и пакет с наркотой. Годжо закатывает глаза и еле слышно цокает. Гето, видимо, никак не найдет своего соулмейта. Забавно, что он продолжает брать наркоту именно у Тодо. Один из парней Сугуру подходит ближе и, не касаясь, осматривает товар. Камо напряженно застывает, вперяясь взглядом в лоб паренька и придерживая руку на кобуре. Весь цирк продолжается минут пять. Сатору уже почти не выдерживает, когда в очередной раз замечает едкие смешки амбалов и довольные взгляды Гето. — Все в порядке, Мута? — Сложно сказать, Сугуру-сан, — протягивает парень, проводя кончиками пальцев по краям открытой крышки чемодана. — Возможно, они не доложили веществ? — Какие негодяи, — растягивает Гето и широко улыбается. — Их стоит расспросить. С этого момента начинается перестрелка. Парни Камо тут же разбегаются по укрытиям, заряжая пистолеты и отстреливаясь от прошивающих все вокруг пуль. Годжо остается стоять на месте, наблюдая за происходящим из темноты. Как и Сугуру. Он не подрывается с места, не стреляет в ответ — продолжает сидеть на стуле и загадочно улыбаться. И Годжо это не нравится. Когда парни Гето немного успокаиваются, Норитоши начинает отступать, кивая своим и подталкивая на выход. Про чемодан и думать забыли — Сатору был уверен, что установка Тодо на случай перестрелки была именно такая. Дверь оказывается незапертой, но каждый в этом зале понимал, что это никак не поможет в побеге. Сотни коридоров-лабиринтов не дадут просто так уйти отсюда живыми. Но парни пытаются. Отстреливаясь, они по одному убегают в коридор, сразу же прячась за косяк и прижимаясь к стенке всем телом. Годжо со своего места не видит всего, но неподвижно торчащие в проходе ноги недвусмысленно намекают на то, что один из их группы точно полег. И это злит Камо. Как и веселит Сугуру. Перестрелка не прекращается. Повсюду стоит громкий звон бьющихся бутылок и эхом отдающих в ушах выстрелов. Сатору морщится, но с места не сдвигается. Он ждет, пока все мальчики на побегушках Гето выбегут следом за группой Камо и оставят их наедине. Влезать в перестрелку не хочется, а вот поговорить по душам с Сугуру — перспектива более приятная. Особенно, если получится подарить ему несколько пуль в голову. Но Сатору почти везет. Он прицеливается в предпоследнего убегающего парня и стреляет, попадая аккурат в шею. Тот сразу же падает замертво, глухим звуком приземляясь на пол. Один из парней, тот самый Мута, стоящий рядом с чемоданом, резко вскидывает новый глокк и напряженно смотрит на Сатору, медленно выходящего из темного угла. Один есть, думает Годжо. Осталось еще четверо. — Хорошо стреляешь, — лениво бросает Сугуру и медленно встает со стула. — Род деятельности обязывает. — Понима-аю, — Гето поправляет одежду и медленно подходит к пареньку. Он достает из чемодана пакет и подносит ближе, поднимая так, чтобы Сатору увидел. И Сатору видит. Аккуратные красные цифры, на которых осталось не больше двух часов. Годжо вглядывается в мешки под глазами Гето и качает головой. Не спал ночь. Руку предательски начинает жечь, и Сатору шипит, не сдерживаясь, протягивая кончики пальцев к повязке, скрытой рукавом кофты. Гето кидает быстрый взгляд на предплечье и хмыкает, растягивая рот в едкой улыбке. — Сугуру-сан? — подает голос Мута, и Годжо, не думая, на автомате резко вытаскивает пистолет и стреляет. — Ну что же ты, не психуй, — наигранно-грустно говорит Гето и смотрит прямо в глаза, прожигая черные очки насквозь. — Зачем ты все это устроил? — Скучно было? — Сугуру разводит руками, в одной придерживая полный пакет. — Да и тебе помочь захотелось, гляди, вон, двоих уже убил. Его рот кривится, а лисий прищур становится еще более хитрым, насмехающимся. — Сколько тебе еще, четверых? Пятерых? Боюсь, у меня не так много мальчиков осталось. — А тебе? Небось ночью не хватило, решил днем добрать? — Как грубо, — дует губы Гето и занюхивает. — Этого на дня полтора точно хватит, не переживай. Сугуру трясет вскрытым пакетом и засовывает несколько глокков себе в карман. — Сторчишься быстрее ведь, — кидает Годжо, проводя тыльной стороной правой руки с зажатым в ней пистолетом по лбу. — Такова воля судьбы, — отвечает ему Гето и садится обратно на стул, начиная легко и как-то истерически смеяться. Годжо всего передергивает. Он зажмуривается, стараясь выкинуть накатывающие волнами воспоминания, и разворачивается в сторону выхода, кляня Тодо за ложную тревогу. Ему не надо видеться с Гето. Он этого не хочет. И это, оказывается, взаимно. — Ты засел у меня в печенках, Сатору, — слышит он громкий тяжелый голос и правый бок прошивает адской, ничем не передаваемой болью. Ноги подкашиваются, Годжо приваливается правым плечом к стене и шумно втягивает воздух, вслушиваясь в какофонию боли его тела. Рука и бок пульсируют в унисон, заставляя в глазах все плясать и искриться, закрывая их и переворачивая восприятие мира верх дном. Он делает несколько маленьких шагов вперед и останавливается, задыхаясь. Вдалеке слышна перестрелка, сзади — шуршание пакетом и стук глокков о покрытие чемодана. Ему нужно скорее сваливать отсюда. Желательно до того момента, как он отключится. Сатору делает шаг, еще один, потом еще, скользя плечом по стене, и медленно добирается до одной из дверей. В голове обрывками вспоминается маршрут, по которому он шел сюда. Самым оптимальным вариантом было выйти через другой вход, но для этого нужно было напрячь мозги, которые в агонии боли не хотели никак работать. Сатору втянул воздух, засунул пистолет в карман, стараясь почти не двигаться, и прижал правую руку к ране. Она тут же покрылась теплой и липкой кровью. Сил на то, чтобы скривиться, не было. Сатору кое-как вошел в соседний коридор и привалился спиной к стене, панически соображая, что делать. Выхода было два: ползти до черного входа и отбросить коньки на свежем воздухе, или развалиться здесь, на красном ковре, и закончить с запахами алкоголя и дешевого табака, струящегося от одной из дверей. В любом случае Сатору подыхал. Даже если его великолепным образом вдруг спасут и привезут в больницу, то он помрет — метка обязывала. Гето почти не ошибся, еще трех, и лети как птица, доживай свой день, радуйся, что сегодня оказался жив. Но Годжо уже помирал, а по дороге в больницу с простреленным боком вряд ли получится кого-то пристрелить. Если только врачи сами жертвенно не подставятся под пушку. Сатору сплюнул вязкую слюну на вычищенный красный ковер. Перед глазами так и стояла та сцена, где он, шестилетний, стоит с какой-то палкой в руке, а его мать плачет, приземлившись на колени и закрыв лицо руками. Он тогда ничего не понимал, а просто разглядывал зеленые цифры на детском предплечье и жадно впитывал слова о том, что он особенный. Но чаще всего ему говорили, что проклятый. Годжо получил свою метку в шесть, и он согласен с этим нечастым высказыванием. Плюнув на все, Сатору подгибает колени и медленно поднимается, замирая, когда перед глазами начинает все плыть и темнеть. Он, пошатываясь, встает на ноги, тут же прижимается к ближайшей стене правым плечом и тихо воет от накатившей боли. Он до сих пор не понимает, почему еще не отключился от шока. Он движется медленно, теряя все больше и больше крови с каждым новым движением. Кожа предплечья горит и пульсирует, цифры продолжают убывать, а перед глазами появляются картинки из такой далекой и такой незнакомой жизни. Спустя долгие и мучительные двадцать минут, Годжо толкает липкой рукой тяжелую железную дверь и попадает на задний двор бара, заполненный мусорными мешками и ненужным хламом. Обессиленный он приваливается к стенке у входа и сползает на асфальт, ударяясь пятой точкой о камни — этой боли он уже не чувствует, она слишком слаба на фоне двух кровоточащих ран. Вскинув голову вверх, он натыкается на светло-голубое небо с белыми облаками, беззаботно плывущими на ветру. Вдалеке слышатся людские голоса, но будто через вакуум, плотный, непроницаемый вакуум. Мысли путаются, глаза слипаются, а воздуха катастрофически не хватает. Годжо поверхностно вдыхает и сипит, устраивая левую руку на колене. Все темнеет. Последнее, что он слышит — чей-то взволнованный голос и один единственный вопрос, заставивший его сквозь боль устало улыбнуться: — Мужчина, вам вызвать скорую? Он открывает глаза и первое, что видит — выбеленные стены, пол и потолок. В нос ударяет резкий и неприятный запах нашатыря, а в глазах пляшут звездочки. Сатору почему-то сидит на стуле, а в боку продолжает пульсировать, как и в руке. Он хмурится и, сморгнув пелену, смотрит на парня перед собой. Рот открывается, чтобы грязно выругаться, но звук не идет, горло будто что-то пережимает, и Сатору заходится в кашле. — Мужчина, прошу вас, не делайте резких движений, — спокойно просит паренек и Годжо чувствует, как на плечи опускаются теплые руки, надежно фиксирующие его в одном положении. — Не думал, что вы отреагируете на нашатырь. Сатору скептически поднимает бровь и разлепляет один глаз. Паренек — на вид не меньше двадцати — в медицинской форме смотрит ему прямо в лицо спокойно, с ноткой беспокойства и удивления. Годжо успевает заметить характерную для девчонок густоту ресниц, перед тем как его накрывает новый приступ кашля. Теплые ладони все еще лежат на плечах, не давая обессилено сгибаться пополам. — Так зачем… — хрипит Сатору из последних сил, — зачем ты мне его в нос совал? Парень чуть усмехается, и в его глазах загораются огоньки. — Захотел проверить, — Годжо закатывает глаза и сглатывает вязкую слюну. — Все равно у вас рана несерьезная, вы быстро очнулись, — Годжо открывает рот, но его тут же перебивают: — Вас привезли минут пять назад, в отключке пробыли всю дорогу, так что немногое упустили. Сатору коротко кивает и рвано выдыхает, заставляя левую руку аккуратно лежать на бедрах. Он кидает быстрый взгляд, убеждаясь, что рукав надежно скрывает розовый бинт с зелеными цифрами. Еще не хватало, чтобы вся больница поднялась на уши из-за неудавшегося тридцатилетнего соулмейта. Паренек удовлетворенно кивает сам себе и медленно убирает свои руки с чужих плеч. Он отворачивается, берет с ближайшей этажерки белые латексные перчатки и надевает их, изучающе смотря на Сатору. — Сейчас осмотрю, потом будем решать, что делать. Сатору кивает и откидывается на спинку стула. Парень подходит близко, осторожными движениями поднимает край кофты и прохладной неприятной резиной касается раны. Годжо машинально дергается, напрягая пресс и стискивая зубы от новой порции боли. На глазах наворачиваются слезы, и он понимает, что прямо сейчас готов разреветься. Чтобы отвлечься, Сатору начинает рассматривать парня. На голове у того полный беспорядок, на бейджике — красивое имя. Фушигуро Мегуми. Как раз для работника сферы медицинских услуг. Годжо хмыкает. — Слава Богу, просто царапина, — весело бормочет Фушигуро, продолжая осматривать бок. — Ничего не задело, пуля не застряла, так что, один шов — и вы свободны! Он улыбается и снимает свои противные латексные перчатки, испачканные кровью. Годжо кривится в ответ и тяжело вздыхает. — Мне нужно только попросить вас снять кофту, так будет удобнее. Сатору отрицательно качает головой и чуть пододвигает левую руку к себе ближе. Этот жест замечает Фушигуро и, сделав два коротеньких шажка, присаживается на корточки, протягивая руки к неподвижной руке. — Я могу помочь, — тихо говорит он, заглядывая в глаза, и кончики его пальцев мягко касаются рукава синей кофты, чуть надавливая, будто проверяя конечность на наличие каких-либо увечий. Рану прошивает болью, и Сатору резко дергается, отчего Мегуми тут же прячет руки в карманы и встает с места, кидая в него извиняющиеся взгляды. — Простите, я должен был быть аккуратней. Сатору не успевает ответить, как по руке пробегает холодок, пульсирующая боль отступает, а по телу начинают расползаться мурашки. Сатору не нужно смотреть на руку. Сатору все понимает. Он настолько опустошен, что не чувствует ни шока, ни усталости. Он будто слышит щелчок обнуления таймера и рвано выдыхает, понимая, что теперь это навсегда. Годжо получил свою метку в шесть, и он впервые хочет на нее посмотреть. Мегуми ничего не говорит. Он снова подходит к Годжо, осторожно вытаскивает его правую руку из рукава и возвращает ее в то же положение. Он растерян и сосредоточен. Годжо готов поставить, что тот ничего не заметил и не почувствовал, кроме угрызений совести. Фушигуро мягко хлопает Сатору по плечу и тихо говорит: — Пойдемте, я могу и так зашить. Фушигуро молчит и ни слова не говорит о руке. Сатору почему-то кажется, что тот обо всем догадался. Он медленно встает с места и, еле передвигая ногами, идет до кушетки, не без помощи Фушигуро. Осторожно ложится и рвано выдыхает, чувствуя легкое прикосновение к ране на боку. Мегуми отворачивается, берет с этажерки иглу и на секунду застывает, вглядываясь в лицо Сатору. — Какое условие у вашей метки? — Личный вопрос, не находишь? — у Годжо нет сил огрызаться, нет сил злиться и удивляться. Он просто смотрит на парня снизу вверх и приподнимает уголок губ. — Не настаиваю, — легко отвечает Мегуми, — просто у меня тоже есть метка, — он задирает рукав своего халата и демонстрирует Годжо шесть аккуратных зеленых нулей. Совсем как у него. Вязкая слюна отказывается проглатываться. — Условие простое — надо спасти одного человека, — Мегуми продолжает спокойно говорить, опуская рукав и сосредоточенно осматривая рану. — До сих пор удивляюсь, почему именно одного. Сатору только устало прикрывает глаза и про себя истерически смеется, отвешивая судьбе сто очков за иронию и чувство юмора. — Поэтому врач? — Что? — На врача из-за метки пошел? — выходит немного сдавленно из-за острой боли, идущей вслед за иглой. — Нет, не поэтому. Просто совпало. Годжо коротко кивает и сжимает губы в тонкую полосу, заставляя себя терпеть боль. Его соулмейт — спасатель. Условием его чертового соулмейта — спасти чертовых людей, пока он сам ходит и убивает в день по пять человек. Его соулмейтом оказался зеленый парнишка, работающий медбратом и мечтающий лечить людей. Соулмейтом убийцы оказался лекарь. Сатору действительно ненавидит судьбу. — Готово. Мегуми откладывает иглу, стаскивает с рук перчатки и помогает Сатору продеть руку в рукав грязной кофты. Фушигуро молчит, Годжо тоже. В коридоре слышится громкий топот и чьи-то разговоры, из ушей пропадает вакуум, а тело наливается тяжестью. Годжо в полной тишине забирает у Мегуми какой-то чуть смятый лист, услужливо протянутый им, и, кинув благодарно-изучающий взгляд, уходит, прикрыв дверь за собой. Весь вечер Сатору лежит на окровавленных простынях, всматриваясь в потолок своей спальни, и тихо стонет от глухо отзывающейся боли в боку и руке. У него перед глазами — шесть аккуратных зеленых нулей, которые остановились навсегда. У него в голове — растрепанные черные волосы и имя на бейджике, выведенное ровным почерком синей ручкой. Уснуть получается только под утро. Когда Годжо просыпается, он слышит приглушенный звонок телефона, оставленного где-то в прихожей. Первым делом, разлепив глаза, он смотрит на метку. Ничего. Ничего, кроме ровных нулей, выстроенных в ряд аккурат по начинающей заживать ране. Впервые за долгое время Годжо плачет. Он завтракает, включает телевизор, оставляя первый попавшийся канал, усаживается на диван и думает. В руке — надрывающийся телефон, в мыслях — желание уйти от мира. Но Сатору трубку всё-таки берет. — Сатору, до тебя не дозвонишься! Ты как, в порядке, все нормально? Мне тут парни донесли, что слышали выстрелы с твоей стороны. Тебя не задели? Годжо ухмыляется и смотрит на какого-то парня на экране, пытающегося ответить на вопрос глупой викторины. — Задело, но не сильно. Так, царапина. Знакомое слово царапает язык и Годжо щурится, чувствуя, как в груди завязывается ком. — Прекрасно, тогда отдыхай, не буду мешать, — басит Тодо и кладет трубку, начиная орать на какого-то паренька. Сатору откладывает телефон и вперяется взглядом в стену за телевизором. Что-то отвратительное ползет по спине, рукам и ногам, не давая ему сидеть на месте. Разрастающийся ком в груди начинает давить на горло, дыхание становится поверхностным. Годжо встает с дивана и, захватив вальтер, вылетает из квартиры, забывая выключить телевизор. Через несколько минут он уже несется по дороге, стоная от возобновившейся боли в боку. Машина летит, объезжая другие, и игнорирует красный свет светофоров. Годжо знает куда он едет. И он не сожалеет. Пока. Он паркуется под мостом, ведущим водителей загород. Из машины вылетает пулей, продолжая игнорировать боль и что-то липкое, выступившее на футболке. Впопыхах Сатору забывает напялить куртку, поэтому уродливая рана с зелеными нулями впитывает в себя солнечный свет и от этого заводит Годжо еще сильнее. Он уверенными шагами идет в сторону печально известной заброшенной лестницы и мерзко улыбается, когда слышит оттуда чей-то громкий смех. В руке оказывается пистолет. Сатору не помнит как, но он находит источник звука — парень лет двадцати трех, сидящий на кирпичном выступе и смотрящий что-то на своем телефоне. В руках у него темно-зеленая бутылка пива, в глазах Годжо — помутнение. Услышав шаги за спиной, парень оборачивается и, выпучив глаза, испуганно спрашивает: — Ты чего тут делаешь? Сатору не отвечает. Сатору поднимает пистолет и стреляет в парня, попадая аккурат между бровей. Потом что-то в его голове щелкает и он стреляет еще раз, и еще, и еще — до тех пор, пока лицо не меняется до неузнаваемости, превращаясь в кровавое месиво. Пистолет выпадает из рук, а в тишине заброшенного дома раздается веселый голос какого-то комика, рассказывающего про случайный перепихон с девушкой. Сатору садится на корточки, прижимает ладони к лицу и громко плачет навзрыд. По руке с меткой стекает кровь, а в глазах, застеленных слезами, размываются шесть аккуратных нулей. Годжо получил свою метку в шесть, и он впервые горько оплакивает свою привычку, выработанную годами. В полном трансе Сатору добирается до печально известной больницы, практически наощупь находит нужный кабинет и врывается в него, судорожно ища внутри врача. Мегуми, сидящий у стены, обеспокоено поднимает голову, ставит кружку на стол и спрашивает: — Что-то случилось? А потом замечает мокрые глаза Сатору, пятно крови на футболке и шесть ровных зеленых нулей, покрытых кровью до боли знакомой раны — кому как не врачу знать все о срезанной коже в области метки. Руки Годжо в крови, и Фушигуро не хочет знать: в чужой или в своей. Он кидает взгляд на свои нули, возвращает его Сатору и четко произносит: — Мы справимся, обещаю. Годжо получил свою метку в шесть, и он впервые может посмотреть на шесть аккуратных нулей без ненависти.