- Ты так вырос, Сок-а...

— Эй… ты спишь? — рука нажимает на мягкое одеяло, не чувствуя там конечности вовсе. — Давай-давай, не бойся… — голос прокрадывается в сознание, Хосок лишь сильнее жмурится и поджимает к себе коленки. Страшно. Тэхен скрипуче поднимается над ним, прекращая попытки разбудить и так не спящего мальчика. Он понял. — Вот увидишь, больше никто не подумает назвать меня странным Хосок смотрит в свою тарелку наполненную кашей, вслушивается в звонкие удары посуды ребят за завтраком. Сегодня совсем не хочется есть. — Сок-а, скоро урок, — замечает Юнги, морщась и запивая последнюю ложку остывшим чаем. — Кабаниха таких пиздюлей тебе вставит, если ты принесешь ей… ай! — мальчик потирает ушибленное место на макушке и с непониманием оборачивается за спину. Ким Сокджин, как всегда, в идеально выглаженной рубашке и очках с толстой черной оправой возвышается над ним. Во взгляде его читается осуждение, серебряная, кривая ложка в руках — вероятно предмет головной боли Юнги. На концах его темных волос еще осталась не смытая до конца краска, выдающая его молодой, только вышедший из свободных дней образ. — Что за выражения, Мин? Мне сразу доложить об этом и отправить тебя на воспитательные? — Нет, простите, — учитель никуда не уходит, не испаряется. Он остается на месте и все еще недовольно смотрит на Юнги. Мальчик одергивает себя от нелестного выражения в его сторону. — Простите, учитель Ким Наконец брови его расправляются, глаза принимают спокойный вид и старший уходит. — Вот выскочка… Считает себя самым важным… — Не злись, Юнги-хен, — Хосок дергает его за рукав. — Тебе ведь правда не стоит так говорить. Мин поднимается со своего места, забирая свою грязную посуду и покидает Чона. Его недовольное лицо остается в памяти вспышкой. Темная копна волос спадает на глаза челкой, бледная кожа и проглядывающие под глазами венки делают его неживым, будто все силы высосало из него это место. Глаза, если вглядываться в Юнги, всегда чуть красноваты, нижнее веко опухшее. Мин всегда уставший или злой, он еле двигается на физкультуре. Тем не менее, в его взгляде можно увидеть нечто другое, нежели поддельное беспокойство учителя Кима. Сокджин всегда выглядит идеальным, его волосы, пусть и называет Хосок попросту темными, на деле просто каштановые с неотмытыми от краски концами. Может, конечно, Чон утрирует, но эти светлые концы будто иллюстрация того, как из года в год в Сокджине пропадает юность. Под стеклами очков прячутся его глаза. Когда-то давно Хосок в шутку решил примерить их, но пришел к одному до жути смешному выводу, учитель носит их, чтобы казаться умнее. Конечно об этом тогда узнал весь их класс, очки пошли по рядам, их примерил каждый, пародируя манеру речи Кима. А после вернулся он сам. Дети продолжали шутить, говорить о том, что мужчине лучше и без них ходить, что в них нет смысла. Хосок тогда-то и ляпнул глупое: «Учитель Ким, вы без них симпатичнее». Мальчику было невероятно стыдно, он считал, что это главный позор на всю его жизнь, но, как оказалось, вокруг все смеялись не над ним, а с ним. Даже учитель. Он поблагодарил, конечно, в своей манере: «Потому-то я их и ношу, чтобы не ослеплять вас своей красотой!», вырвав этим только еще больший смех. Так и начался их третий, по счету, урок в школе-интернате имени Чхвэ Донгюна. Но тем не менее, многие зовут учителя Кима просто «Выскочкой» или «Принцесской на горошине». Второе, скорее, из-за жалоб на боль в спине и фантомных насекомых в комнатах, которые пробираются через открытые окна. Их, как бы, попросту не водится в этих местах. Но вспоминая эту историю, Хосок все равно не может смотреть на Кима, как прежде. Вечером того же дня, у ванных комнат, Чона одернул Тэхен, один из его одноклассников, с которым никто не общается. «Под очками он прячет глаза» Это, в принципе, в манере Кима, подумал тогда Хосок. Его типа странным считают и сторонятся. Но если присмотреться к глазам учителя… Когда учитель злится, они сияют яростью, которая за мгновенье уходит в привычное равнодушное состояние. Хосок никогда не видел человека, которого покидали эмоции так быстро. Изредка на самом дне можно увидеть озорные искорки, блеск прошлых лет, они даже светлее становятся. Но в общем, того почти что и не видно. Хосок поднимается с места, печально глядя на свои тарелки: Кабаниха точно будет злиться. Мальчик переступает с ноги на ногу, подходит к очереди таких же приговоренных к казни, как и он, а со стен им улыбаются радостные дети годов еще восьмидесятых. «— Им точно что-то подмешивали, — хмыкнул Чонгук. — А то такие веселые, и от здешних помоев. — Мы здесь только первый день, а мне уже тошно, — Чимин высовывает язык и щипает себя за нос, прогоняя отвратительный запашок. — Как мне здесь еще 6 лет жить? — Да ладно вам, — пожимает плечами Намджун и кивает куда-то в сторону. — Тому вот нравится» — Опять ничего не съел?! — женщина с поварешкой утыкается руками в расплывшиеся бока, наклоняясь к мальчику. Капли слюней слетают с ее красных губ прямо на Хосока при крике. — Да на кого мы еду переводим, хааа?! Кабанихой ее прозвали из-за огромных размеров и похрюкивающего смеха, который так часто доносится со скрытой от глаз учащихся кухни. Ее голос, как гром среди ясного неба, губы всегда неровно накрашены яркой красной помадой, что все запрещают наносить на себя девочкам, и мерзкая ее привычка плеваться при разговоре. все невзлюбили единственную, отвратительную повариху в этом интернате. Но голодать — не вариант, к родителям отпускают всего на неделю среди самых длинных каникул, якобы их центр оздоровительный тоже и обучение может проходить в формате игры. Рай в глазах родителей и на словах, на деле же чем-то напоминает колонию. Хосоку на самом деле не с чем сравнить, и хорошо то, но по всяким описаниям, прям она самая. — Поглядите! Вы только поглядите! — женщина взмахивает руками, причитая на всю столовую, а спину мальчика прожигают сочувствующие взгляды. — В Африке дети голодают, а он.! Да мне теперь это все куда девать, хааа?! Хосок молчит, смотрит на свои чистенькие ботинки и поправляет рыжеватый волосы. Непонятно, спрятаться он так от нее пытается или крик был настолько сильным, что волосы дыбом встали на макушке. — Паршивец.! — скрипит зубами она и выхватывает поднос из рук Чона. — Давай сюда! И вали отсюда, чтоб глаза мои тебя не видели! Кабаниха еще что-то протараторила ему в след, да Чон рукой щеку вытер и выскочил скорее в коридор. Мало ли от ее резких движений руки слетит вся грязная посуда, разбиваясь вдребезги, а виноват окажется Хосок? Зачем оно ему нужно? Ему еще математику сидеть и все последующие уроки, а после терпеть ее жратву в обед и ужин. Мальчик поспешно забегает в класс, в котором еще перед завтраком оставил учебник с тетрадью. — Эй, Хоби! — машет ему с первых парт Чимин. Все кабинеты здесь в некоторой степени напоминают муравейник, сверху тебе приходится опускаться в самый низ, проходить между рядов перелистывания тетрадей и шепота одноклассников и все это под внимательным взглядом учителя. Наказания здесь никто не хочет, обычно после них возвращаются совсем иными. — Доброе утро! — улыбается новым друзьям Хосок. — Почему вас не было на завтраке? — Я не голодный, — пожимает плечами светловолосый мальчик. Чимин, сколько его помнит Хосок, всегда был как «гадкий утенок», пытающийся казаться «прекрасным лебедем». Нет-нет! Чон не оскорблял его. Все это сказал сам Пак. Вечером, перед зеркалом. Мальчик стоял перед ним сгорбившись, ненавистно оттягивая нижние веки, будто пытаясь содрать с себя кожу: «Вот же чучело… — шипел в свое отражение Чимин. — Гадкий. — Пак чуть ли не дрожит. — Мерзкий…утенок» Таким его не видел никто, даже лучший друг Чонгук. Но и Хосок не должен был, он просто опоздал принять душ со всеми. А там. Каждое утро Чимин подводит глаза, подкрашивает это самое нижнее веко. Светлые ресницы прячет под слоем черной туши, бензиновыми разводами стекающей под струями воды. Пак бы всего себя спрятал за черной водолазкой, таких же штанах, обтягивающих его фигуру. Чимин страшненьким себя считал, а Хосоку нравился здесь каждый. — Буду я еще жрать то, что Кабаниха едой называет! — Чонгук отрывается от своей тетради, медленно оборачиваясь к одноклассникам на последней парте, взглядом которых буравит Пак. На самом деле, никто не знает, чем там питается Чон. Кто-то говорит, что он имеет свои связи в этом месте и с легкостью достает запрещенку. Кто-то уже начал думать о его причастности к исчезновению котят, которых девочки нашли по весне под окнами. Чону чуть ли не все ужасы приписывают. Его улыбку, суженные глаза и манеру речи: это знает каждый. Молись, чтобы не стать ему помехой, пощады ты не выпросишь, даже став его личным рабом. Но никто не говорит, что именно могут сотворить его руки. Хотя. есть один человек, сумевший вырваться. Мин Юнги. — Что ты там пялишь, Пакки? — Цветы у них там… А я люблю цветы, — Хосок оборачивается на одноклассников, замечая аккуратный, самодельный букетик. Чон помнит каждый урок труда, как этот парень старался сделать каждый лепесточек, крепил аккуратно бусинки. — Ну так пойдем заберем, — хмыкает Чонгук, уже поднимаясь из-за парты. — Надо же делиться.! Особенно со мной! Чон делает шаг вперед, Хосок пытается дотянуться до его пиджака и остановить. Нельзя, это не его. Но и Чонгук для него — недосягаем. Разве он Чимин, который может позволить себе все? Хосок падает, замерев прямо перед углом парты, прямо напротив таких красивых глаз. По виску скатывается одинокая капелька пота, а сзади слышится голос Пака и беспокойные движение Тэхена с соседней парты. — Нееет, я настоящие хочу! — под руку мальчики идут к окну. — Красивые, с шипами… Чтоб никто, кроме меня, до них не дотронулся — Ты говоришь о черных розах директрисы? — Именно! Хосок поднимается рывком, подбегает к окну и просит их вернуться, ведь скоро придет учитель. «Нельзя, нам нельзя! Выходить на улицу!» Там ведь холодно, ветрено. Учителя вряд-ли могут позволить детям заболеть, заразить всех остальных. И директриса будет очень зла. Ветер усиливается, бьет в окно со всей дури. Белые шторы пугают Хосока, тот прикрывает лицо руками и назад пятится, вскрикивая от боли в пояснице. — Тссс, — окно закрывается, еще немного и разобьется стекло, разрезая коленки мальчику. Но вместо них горло перекрывает ледяной тон Чонгука. — Чего орешь, Чон? Хосок успокаивает бешено бьющееся сердца, за грудь рукой хватается и моргает быстро-быстро. Грязь на ботинках мальчиков кажется красно-бурой, растекается и заливает пространство между досок пола. — Идет! — Идет! По классу пробегает волна копошения, тетради взлетают на своих местах, ручки перелетают с ряда на ряд. На уроке никто не даст тебе слово, на уроке ты один. — Черт… — Пак кидает цветы на парту Мина, подбегает к Тэхену и стягивает с него обувь. — Позаимствую, ладно? — Но тогда ведь подумают на Тэхена! — Хосок подбегает к Чимину, хватая его руки и не позволяя расстегнуть застежку на чужих ботинках. Почему Ким молчит, почему так спокоен? Смирился? Как и все остальные? Почему никто не пытается помочь? — Но мы ведь дружный класс, да? — улыбка на лице Чимина не нарисована, она в него вшита. — Мы должны помогать друг другу и вот, ТэТэ вызвался прикрыть меня, правда? — Ким лишь отводит взгляд, он заранее проиграл. — Мы, конечно, друзья, — Чонгук давит на плечи слишком сильно, настолько, что ощущение, будто он сейчас вывернет их в другую сторону, натянет мышцы и будет медленно их разрывать, параллельно играя на сухожилиях и костях. — Но и тебе стоит следить за ручками, малыш Сок-и. — Отпусти его, — подает голос Ким. — Все в порядке, Хосок. — Вот видишь, — мальчик за своим неверием не успевает уследить за движениями рук Чимина, за его быстрыми пальцами и безмолвной ступней Тэхена. — Тэша не против! Стук на пороге разносится со стуком сердца Хосока, удар ее каблуков, и все встают у своих мест. Чон не дышит, просто не может. Он понимает это, когда Ким тянет его за рукав, когда она подходит все ближе, а запах духов все сильнее. Он не дышит, но чувствует их на подсознании, как приближающуюся опасность. Учитель замирает. Темная лужица все еще расползается под окном.

***

Наверное, куда страшнее, когда человек на тебя не кричит, не смотрит тем самым испепеляющим взглядом. Страшно — это когда его голос полон льда, тихий и спокойный, а на лице застывает выражение полного отвращения. Даже сейчас, вспоминая лицо учителя, Хосок застывает над рукояткой двери, за которой сидит она и директриса вместе с двумя «провинившимися учениками». Чон должен зайти внутрь, должен сознаться в том, что видел: как двигались быстро пальцы Чимина, его склоненную набок голову с улыбкой на лице. — И что же, — затягивает мужской, будто пьяно-расслабленный голос. — Что же привело сюда такого мальчика? Ким Намджун когда-то был учеником этой школы. Когда только пришел сюда Хосок, он был старшеклассником: прекрасно находил общий язык со всеми, понимал науки и был предрасположен к языкам. Учителя возлагали на него большие надежды! Чуть что — сразу ставили в пример. И спустя три года Джун снова разгуливает по этим коридорам. Никто не знает, почему ему не удалось поступить в институт. По крайней мере сейчас все связывают это со слухами о его образе жизни: высокоградусный алкоголь и кто-то даже шептал о тяжелых наркотиках. Хосок не хотел в это верить, но… забывчивость, легкомысленное поведение, письма в никуда. его мама покинула этот мир уже давно, а Ким продолжает отсылать ей письма, потому что «знаешь, она у меня такая милаха. Я уже вырос, а она все не может перестать меня за ребенка держать». Все видели, как он отправляет конверты, как ждет ответа дня три, а после вновь пропадает в своей каморке электрика. Мол, жестокая реальность снисходит на него и Джун спешит к очередной дозе спирта или чего опаснее. Нет. Нет! Нет! Нет! Хосок не верит, не хотел верить и не верит. Просто потому что человек с такими добрыми и сияющими глазами, теплым взглядом не может оказаться плохим, только не в его маленьком мире. — Утро понедельника, а уже проблемы, — встает в стойку мужчина, качает головой и улыбается своим мыслям о беззаботном детстве. — Эх, детвора, вы ведь уже такие взрослые! 15 лет! — Сегодня вторник, Джун-хен, — отчего-то Чон чувствует легкий стыд. Прячет взгляд под челкой, смотрит на свои чистые, не заляпанные туфли. Совсем нет желания поправлять такого умного и хорошего хена. Это ведь его, Хосока, должны были исправлять, поддерживающе поглаживать по спине и объяснять непонятную тему в учебнике. — Вторник? — беззаботность старшего сменяется опустошенностью. — Я… я пропустил ее день рождения.? — Что? — Господи, я такой плохой сын! Я должен буду немедленно написать ей поздравление и километро-о-овое извинение. Знаешь, она так переживает за меня. — Знаю. Джун-хен, а ты почему пришел сюда, тебе к директрисе? — тут же в Хосоке загорается огонек надежды, он ведь может попросить Намджуна помочь ему с разговором с женщиной. — О, конечно! Есть у меня тут к ней… разговорчик, — парень заговорщически хмыкает. — А что, помощь нужна? — Хосок активно кивает, но по лицу Джуна становится понятно все. — Тогда и ты мне поможешь! — С чем? — Найдешь учителя Кима и скажешь ему идти ко мне, с его компьютером неполадки, но без пароля я его не починю — А… — предложение кажется мальчику немного странным, парень вполне может сделать это самостоятельно, но даже так, побегать по школе ради спасения Тэхена и еще одного их одноклассника — не такая уж и проблема. — К-конечно! — Вот и славно! Намджун направляется к двери, а внутри Хосока все так и кричит: «Подожди, а как же помочь мне?!» И прежде чем он успевает одернуть Кима, его затаскивают внутрь. — Как вам не стыдно! — руки директрисы кажутся мертвецки бледными и костлявыми, на лице острые скулы, а под шеей глубокие впадины ключиц. Откуда в ней столько ярости и силы, одному Богу, если он еще не покинул это место, известно. Однако по потухшим лицам учеников создается ощущение, что и не было его тут никогда. — Нарушить правила и с корнем выдрать цветы! Да вы знаете.! — Директор Ым, и Вам доброго утра понедельника! — Вторника, Ким. Что Вы хотели, я занята. — Ох, простите-простите.! — взгляд парня становится тяжелее, в помещении будто исчез весь воздух. Легкие судорожно сжимаются, руки дрожат, но внешне тело будто окаменело. Все это лишь внутри. — Сегодня утром я не смог найти монтировку, и одна дверь спален в женском крыле так и не открывалась со вчерашнего вечера Перед глазами пробегают все известные девочки. Кто был в их классе сегодня? Кого не было за завтраком? Чье имя пищали остальные за углом у туалетов? В сознании наступает пустота, время, как и все вокруг, замирает. Откуда это может знать Намджун, который не выходит из своей каморки? Чон поворачивается на него, вглядывается в чужие, но такие знакомые черты лица. «Кто ты?» — Чан Ми-на.! — по слогам проговаривает Ким, на лице его расплывается привычная добродушная улыбка. Хосок дергается. Чан Мина — спортсменка, волейболистка, просто приятная девушка. Чон часто слышал ее громкий голос в коридорах, тайком улыбался ее шуткам. Она правда была хорошей, пусть и устаешь от ее действий ты, а не сама Мина. Странно это, разве она способна на такое? Кража, затворничество. — Ты пробовал войти в ее комнату? — голос директрисы становится непроницаемым, она выпрямляется и теряет любой интерес к ученикам. Темные розы с ее рук скатываются на пол, острые каблуки топчут опавшие лепестки. Женщина, под руку со всеми старшими комнаты, застывает у самого порога. — Марш на уроки. И чтобы этого не повторилось. У Хосока камень с души падает. Намджун машет ему рукой за спиной, незаметно для чужих глаз, и Чон буквально чувствует его улыбку и чуть двигающиеся губы: «Найди мне Сокджина» Воздух содрогается от трели звонка, мальчик так и видит, как рука пожилого старика прожимает кнопку выключателя и, кажется, будто сейчас отвалится. Он всегда что-то забывал, путался в своих руках и ногах. Ученики к нему только жалость и испытывали, старик был будто заложником своей работы. Он никогда не сходил со своего места, и только падал со стула. Хосоку страшно за него было, старик подняться сам не сможет, а спать с мыслью, что он сейчас может лежать на холодном полу в пустом коридоре — просто невозможно. Мальчик босыми ногами выбегал к нему, держа тусклую лампу в руках, сжимаясь в негреющей сорочке. По зиме особенно сильно дрожат колени. Тэхен тянется к Хосоку. Чон успевает заметить его руку прежде, чем полностью скрыться за дверным проемом. «Почему твои глаза краснеют? Наполняются невидимыми слезами?» Коридоры наполняются учениками, и каждый раз мальчик оборачивается, пробегает по чужим лицам, выискивая учителя Кима и запершуюся девочку, чей фантомный смех он слышит сквозь толпу. Но ее нет. Его относит все дальше, шаг назад сделать невозможно, и прекратить движение тоже. Хосок начинает тонуть в толпе, воздуха все меньше и меньше. Он с усилием валится из общей массы в пустое, просторное помещение, сглатывает вязкую слюну паники и поднимается осмотреть. Пустите его обратно. Дверь выбита с петель, в руках директрисы красный, покрытый ржавчиной, или так только кажется Хосоку, сверху железный инструмент. С его верхней, изогнутой части свисает темнеющий клок длинных, светлых от природы волос. Чон прикрывает рот ладонью, жмурится и морщится от режущего чувства в горле. «Не смотри, отвернись». Дрожащие, не держащие своего хозяина колени ели передвигаются куда-то в сторону. Уходить, не лезть туда, не смотреть. Хосок падает, рефлекторно руку собственную выставляет перед собой. Мальчику будто горло разрезают, внутрь рукой лезут. С рвущимися наружу слезами Чон проглатывает омерзительную внутренность желудка, губы его приоткрываются, позволяя сделать глубокий, успокаивающий вдох. Впереди виднеется выход на боковую лестницу. Хосок стирает сочащуюся по подбородку слюну, стекающую между пальцев руки у рта и медленно ползет к закрытой двери. Это не Чан Мина, ему показалось. Это не Чан Мина и не ее волосы. Это не Чан Мина, не ее волосы и это точно не ее содранная кожа. Но почему, если ему показалось, если он так свято верит в это, то не может обернуться? Тело все еще бьет дрожь, холод лестничных пролетов позволяют прийти в себя и успокоиться. А ведь и правда, ему показалось просто, из-за переполняющих эмоций там, в кабинете. Хосок дергает за ручку ближайшего выхода в школьный коридор и осматривается в недоумении вокруг. Неужели прошло так много времени, прозвенел звонок, а он и не заметил? — Учитель Ким! — мальчик подбегает к мужчине в очках. — Учитель Ким, а где все? Уже урок? — Нет… — Сокджин дергается, глазами по длинному помещению бегает, взволнованно пальцы заламывает. — Пожалуйста, уйди в свой кабинет сейчас же. Это указ директрисы. — Хорошо. Хорошо! — за дверью за спиной старшего его уже давно ждут. — П-подождите, учитель Ким! Джун-хен просил зайти вас, говорил там пароль нужен… — Пароль? — Ну да. — А… да, спасибо, я пойду Чон улыбается сам себе, забывая обо всем плохом произошедшем за сегодня. С Джином так хорошо, сразу спокойнее на душе становится. Ощущение, что тебя еще слышат. Мальчик подпрыгивает на месте, когда развернувшись находит Тэхена. — Хосок, я искал тебя. — Правда? — Чон посмеивается. — А я учителя Кима, его Джун-хен искал — А-а. — протягивает Ким, его взгляд приклеен к чему-то за спиной Хосока. Что может быть настолько интереснее, чем одноклассник, которого тот так искал? Дверь в каморку электрика тихонько хлопает. Хосоку кажется, или он только что увидел не просто комнатку с инструментами, а заполненное кадрами с камер помещение? — Зачем он его искал? — внимание настороженного друга возвращается к мальчику. — Пароль подобрать — Пароль? Тут ни у кого пароля не стоит ни на телефонах, ни на компьютерах — Вот и учитель Ким удивился, но может Джун-хен просто оговорился? Знаешь, бывает же у него, — по лицу мальчика расползается излюбленная Кимом улыбка. — А ты меня почему искал? М? Каким бы странным не называли Тэхена, он просто другой. Да, он не хочет говорить с огромным количеством людей, которых он не знает. Но наедине с Хосоком, в вечер, когда все их одноклассники собрались в актовом зале праздновать Рождество, а они с Кимом остались в его пустой комнате — Тэхен самый яркий, громкий и искренний человек, которого только видел Чон. Ким мило улыбается, любит и мечтает завести щеночка, когда они вырастут. «Я назову его Тани, — Ким поворачивается к Хосоку. — Как тебе?» Но в последнее время он будто задумчивее, грустнее. Они все меньше и меньше пересекаются, каждый раз встречаются лишь на мгновенье. А Хосоку ведь правда нравится Тэхен больше всех остальных здесь. Даже такой, как сейчас: обеспокоенный, покрытый красными пятнами смущения и робко касающийся запястья Чона. — Правда, спасибо тебе за сегодня, — руки потеют, пальцы сильнее запястье сжимают, ища поддержки. — Ты даже не представляешь, как твои действия во мне отзываются — И как же? — Под ребрами колет, — глаза его сужаются от смущенной улыбки, направленной в пол. — О грудную клетку бьются — И у меня тоже Во взгляде, глубокому озеру подобном, фейерверки искрами разлетаются, одно лишь неверием остается. Чон кивает часто-часто, глаза аж закрывает, чтоб голова не закружилась, или верить он в это хочет, и быстрый поцелуй, расцветающий теплом, в щеку ловит. Свободная ладонь кожи касается, Хосок улыбается так счастливо-нелепо мальчику в ответ. — Пойдем, Сок-а, — тянет его Ким. — Тэхен-а, а что ты мне говорил этой ночью? -вспоминает друг Чон. — Ночью? Я ничего тебе не говорил. — Ничего? Значит. — мальчик даже светиться изнутри начинает. — Значит ты мне приснился! «Приснился! Приснился!» Хосок вырывается неосознанно и скачет вперед, вперед и вперед. Ему кажется это таким невероятным: никогда, никто не появлялся в его снах, никто и никогда. А Тэхен смог. Чон ждет не дождется вечера, чтобы вновь увидеть его во сне.

***

— Хосок! — мальчик куклой болтается, только на вошедшего взрослого в белом халате смотрит, глаз отвести не может. А Тэхен продолжает потряхивать его за плечи. — Сок-а.! «— Сок-а, скоро урок.» Чон дергается от обращения, медленно оборачиваясь на говорящего. Ничего не выражающее, бледное лицо, копна черных волос, спадающая на красноватые глаза от, Хосок уже знает, наконец пролитых слез. Юнги убил себя этой ночью. Ночью, которую так ждал Хосок, его лучший друг ушел навсегда. Мальчик цепляется за руки Тэхена резко, пугает его, а сам, кажется, впадает в тихую истерику. Юнги из года в год, месяц за месяцем, день за днем становился все более уставшим, бледным. На его теле нашли много старых и достаточно свежих порезов от лезвия бритвы. Ноги, руки, живот. На нем не оставалось живого места, а набитая самостоятельно татуировка с минималистичным солнышком исполосована вдоль и поперек. Хосок помнит, как на еще чистом запястье Мин вгонял иголку под кожу с выдавленными Чоном на листик черными чернилами ручки. Юнги тогда улыбался, обещал, что пока это солнышко будет на его руке, они всегда будут рядом. За бледными полосами его было почти не заметить. Рот раскрывается в беззвучном крике, по сухой белой рубашке Кима неровными дорожками стекают слезы, Хосок задыхается в своей боли. Мина нашли в крайней душевой, его тело уже было холодным от струй ледяной воды, и с запястий тонкой, еле заметной струйкой стекала кровь, тут же убегающая в водосток. Тэхен Чона к себе прижимает, насмешливый шепот окружающих игнорирует, наговаривая неразборчивые слова. Хосок их понять не может, все смешивается в единый белый шум с мерзкими отголосками чужих хихиканий и обещаниями Юнги, которые уже никогда не исполнятся. Сначала Мина, затем Юнги. Ноги холодеют от необъятного ужаса, кажется, что мальчик будет следующим, будто медленно убийца-смерть склоняет свои руки над ним, гладит, обнимает. Ким старательно пытается его успокоить, вытянуть его за крохотную ниточку обратно на поверхность из-под толщи воды. Он просто правда беспокоится о нем. Даже когда «взрослый в белом халате» подходит и заставляет его заполнить тут же бланки: разрешение на осмотр комнаты, проведения тестирования и полное подчинение руководству интерната и их распорядку дня. Кажется, теперь они никогда не останутся без присмотра, личное пространство… мальчик буквально подписывает отказ от него. Когда же их наконец отпускают на завтрак, а за стеклянными дверьми в столовую слышится привычный похрюкивающий смех Кабанихи, Хосок сваливается на Тэхена полностью. — Хосок, давай я отпрошу тебя в медпункт, — мягко хватается за тяжелеющее тело Ким. — Нет…не надо, — если Хосок согласится, то Кима рядом не будет. Если Чон останется в одиночестве, то и его, наверное, не будет. — Но тебе плохо, давай лучше. — Почему ты меня уговариваешь?! — Хосок вырывает руки и, шатаясь, старается идти самостоятельно. Голос внутри кричит, что что-то здесь не так, что все не на своем месте, и верить тут нельзя никому. Весь их ужас лишь маска, скрывающая истинное ликование от такого исхода. Над Юнги ведь тоже издевались, над ним смеялись, дела доходили до драк. Все они отвратительны! Они убили.! Но тут же вспышка гнева затухает, как маленькая искорка от кончающейся зажигалки, все это было давно… и только что заново придумано Хосоком. Но Юнги убил себя сам. Мальчик потерянно оборачивается на разочарованного Тэхена, возвращаясь к нему: — Прости…я. — Ничего, я понимаю, — Ким машет головой и на лице его появляется уставшая улыбка. — Тебе тяжело сейчас, поэтому не извиняйся Окружающим абсолютно пофиг на их сцепленные руки, на резко изменившегося в своем поведении одноклассника. Наверное, осталась в них еще хоть капля сострадания. Хрюканье становится громче. После тихого завтрака идти на уроки совершенно не хочется. Ничего, на самом деле, не хочется. За все это время Хосок не смог прийти ни к одному разумному выводу, тоска усиливалась с каждым новым шагом. — Джун-хен, — Чон, оставшись чудом наедине с самим собой в своей «стадии принятия», три раза стучится в дверь каморки электрика и прислушивается к шагам за ней. Треск работающих системных блоков, звук разлепляющегося скотча прекращается и дверь раскрывается. На пороге приоткрытой комнаты застывает его недовольная, сгорбившаяся фигура. — Можно я зайду, Джун-хен? — А, это ты, — спустя минуту молчания проговаривает парень. Видимо, все события, дружба двух учеников всплывает потихоньку в его затуманенном разуме. Хотя может он и ошибается насчет Кима? Брови электрика сползают вниз, на веки, лицо искажает гримаса печали. Без лишних более слов Намджун пропускает Хосока внутрь. Чон пораженно оглядывается на множество работающих экранов с картинками с камер: в коридорах, на лестницах, у комнат. Ощущение, что из этой маленькой комнатки можно увидеть любой уголок здания! Хосок аккуратно переступает через связанные в пучки и просто свободно лежащие провода на полу, парочку перенесенных с соседней комнатушки инструментов. Каморка Намджуна оказывается больше, чем представлял себе ее мальчик, и с Джинов внутри. Учитель Ким сидел на табуретке в углу, видимо он и издавал те звуки скотча. Зачем он ему, правда, Хосок так и не понял. — Чай предложить не могу, здесь слишком много электроники, — Намджун вытягивает старую табуретку из-под стола, приглашая на нее присесть. Джун, по крайней мере сейчас, напоминает все того же, прежнего ученика выпускного класса, который старательно помогал, и которого так любил Чон. Внутри становится немного легче. — Ты из-за Мина? — мальчик видит предложенные объятья и не может не кинуться в них: под поглаживаниями, успокаивающими и подбадривающими словами обоих взрослых, да к тому же и в своем потухшем состоянии, Хосок не может не разрыдаться. Если там, с Тэхеном его что-то сдерживало от полного отчаяния, скорее всего то было неверие, то сейчас Чон просто не может принять произошедшее. Ему плохо, ему невероятно плохо и любая незначительная деталь может убить его изнутри. Хочется так к маме с папой, но они далеко. Их роли восполняют электрик и учитель Ким, по ощущением, самые понимающие здесь взрослые. Сокджин отходит, возвращается на свое место и уходит обратно на свою табуретку. Забавно, свет от экранов отражаются в его глазах, а не стеклах очков. Джун же все не может отпустить, пока мальчик полностью не сможет выплакаться полностью. — Что теперь станет с ними? — осторожно спрашивает осипшим голосом Чон, прижимаясь к груди старшего. — Их похоронят, Хось, — мальчик видит, как Джин утирает глаза и собственный носик. Кажется, это и есть причина, почему он все оставил вот так на Намджуна. — Могу я с ними проститься? — Пока нет, — слез уже попросту не осталось, как и живых бабочек надежды в животе. — Потом. Мы отведем тебя туда, чтобы никто не заметил. Правда, Джин? Учитель Ким кивает пару раз и дрожащими руками возвращается к своему прерванному делу. — Мы обещаем, Хосок-и — Спасибо, — глаза медленно слипаются. — .спасибо. Весь оставшийся день, и сутки после. Всю неделю мальчик не мог найти себе места. Пока все одноклассники справились с утратой и продолжали жить свою спокойную, ничем не примечательную жизнь с уверенностью, что они особенный, шаг за шагом этот мир терял все больше смысла в глазах Чона. Время, как песок, утекало сквозь пальцы, запомнить хоть слово учителя так и не получалось. Идеальные конспекты, которыми пользовались абсолютно все, больше не выходили из-под его руки, и это не осталось незамеченным. Чимин предал свою привычку везде следовать за Гуком и начал приходить по утрам в столовую, сидеть рядом с Хосоком на месте Юнги и рассказывать что-то из того, что снилось ему на днях. Моментами то было забавным, Чон даже не представлял, что мозг Пака может придумывать подобные сюжеты. «Почему бы тебе не стать писателем?» — Чимин смущенно улыбался и прятался за длинными ресницами. Оказывается, в детстве он всегда хотел им стать, чтобы написать сказку, отражающую его внутреннее «я». Но люди давно убили его желание, вырвали с корнем, как те цветы с клумбы. Чонгук стал ходить в столовую тоже, забегал после ужина, когда всех распускали собираться в душевые. Он приносил ему конфеты снаружи, говорил, что тайно ему их передает бабушка, у которой только внук и остался. Она — маленькая слабость Чонгука. Именно ради нее мальчик свернет горы, доберется до вершины, чего бы ему это не стоила: мнения окружающих, их любви. «Я прошу нашего электрика отправлять мои письма ей. Нам же самим нельзя» Тэхен также крутился всегда рядом, пытался развеселить Чона. Он перестал скрывать свое теплое отношение к мальчику, одноклассники и рты раскрыть не успевали, они тоже люди и все понимают. Просто тяжело видеть, как самый яркий и отзывчивый мальчик в их классе затухает с каждым днем, становясь пеплом. Ким часто помогал Хосоку избежать наказания учителей за опоздания, не получить неуд по тестам. Он всегда оставался в комнате мальчика до самого момента, пока тот не заснет. Быть честным, только голос Тэхена и заглушал крик внутри Хосока, только его руки в мягких волосах Чона и успокаивали вечные головные боли. И все равно, как только он уходил, мальчик не мог проспать долго. Каждую ночь он просыпался в слезах, задыхался от своей беспомощности и корил самого себя за то, что не заметил. Никто не заметил. Все совместные фотографии были опущены лицом вниз, а из конца коридора будто доносились тихие удары по струнам. Когда-то эта мелодия вызывала на лице улыбку, теперь она только мешает заснуть вновь. И Хосок не может ничего с собой сделать. «— Сок-а, ты плохо спишь?» В коридорах тогда было необычно пусто, учителя даже не ходили, проверяя, чем заняты ученики в выходные. Чон не глупый ребенок, примерно догадывался, почему же так. Как иронично, что именно в этот день, в день их похорон, в самый темный коридор пробивались яркие, греющие солнечные лучи. Хосок почти засыпал на коленях Кима, под его поцелуями. После того дня Тэхен скрытно от учителей пробирался в комнату Чона, запирал их изнутри и сторожил сон Хосока. Напевал какую-то колыбельную, которую, наверное, ему всегда пела мама перед сном, заглушая своим голосом звуки мертвой гитары. Так бы могла продолжаться и дальше: мальчик бы засыпал в объятьях любимого человека, держал его крепко-крепко, только чтобы тоже не потерять, забывался бы в поцелуях и чужой любви. Они бы вместе выпустились, уехали в один из провинциальных городков Кореи. Жили бы тихонечко вдвоем, растили щенка Тани. Ким целовал его руки обещал непременно защитить от всего. «— Тэ, у тебя синяки под глазами.» Хосок врет, что все в порядке. Врет, чтобы Тэхен и сам мог отдохнуть от «жизни за них двоих». И снова просыпается ночью, глотая собственные слезы. Перестать думать невозможно, перестать бояться тем более. За все то время, мальчик так привык к теплу Кима, что теперь ему страшно одному, ведь кто-то зайдет и оборвет и его жизнь. Хосок не хочет умирать, Хосоку просто горестно и больно. Но он все еще цепляется за жизнь на этом свете. Шагов в коридоре не слышно, но ему все равно страшно увидеть, как дергается вниз ручка под рукой с той стороны. Одеяло шуршит, падает на пол. Чон хватает подушку и ключ от собственной комнаты, и выходит в коридор, пока «он» не пришел. — Тэ… — мальчик ладошкой по двери колотит, по сторонам то и дело озирается. — ТэТэ, пожалуйста… — Хосок дергает за ручку, но дверь не поддается, а с другого конца, там, далеко в темноте, начинают слышаться настоящие шаги. Сердце Чона ускоряет ритм, дыхание сбивается при побеге — единственном, о чем он успел сообразить. Мальчик не знает, куда несут его ноги, через какие пути ведет его разум, но вновь он оказывается у двери Джун-хена, что тут же отворяется ее хозяином. — Ты почему не спишь? Внутри так и не погасают экраны, на своем излюбленном месте сидит Джин. На вполне логичный вопрос ученика, Джун отвечает лишь о проблемах со сном учителя Кима: «Соседи громкие, а тут, под треск кулеров в системнике, ему как-то и спокойнее.» В этот раз Джин уже включает тусклую лампочку, пододвигает небольшой столик на центр. Видимо, всю эту неделю он помогал Намджуну с наведением порядка в этой каморке: все ранее разбросанные провода лежат смотанные по несколько штук в углу — некоторые черной изолентой, другие обычным скотчем, видимо потому что первая кончилась — инструменты собраны в контейнер, спрятанный под стол электрика. В противоположном углу, откуда вынесли всю электронику по территории комнаты, расположен чайник, пятилитровая бутылка воды и несколько коробок с заварной лапшой и печеньками внутри. — Завтра понедельник, вставать рано. — прокашливается Намджун, принимая предложенное учителем Кимом печенье. — Попей чаю и можешь лечь на меня поспать, — Джин раскладывает все на столике, уставше глядя на Хосока и даже пытается улыбнуться. Не потому, что надо, а скорее из-за искреннего желания разделить с кем-нибудь чашечку чая. — Джун-хен, — мальчик садится и отпивает теплого напитка, который в столовой подается исключительно прохладным. Приятное тепло сразу внутри расползается. Прикрыв глаза, даже можно представить, что ты находишься не в тесной каморке электрика, а дома, в кругу семьи и дорогих сердцу людей. — Почему ты всегда путаешься в датах и днях недели, но всегда называешь их правильными здесь? Почему ты отправляешь письма бабушке Чонгука, но всегда говоришь, что своей матери.? Намджун так и не отвечает. А Хосок на утро проспал. На столе оставалась записка корявым почерком Джуна: «закрыть дверь на ключ перед уходом и просунуть его под дверь». Не открывай незнакомцам, не пускай их к себе. На самом деле сейчас в голове Хосока зарождаются несколько вопросов. Намджун видел, как он идет к нему? Почему тут могут находиться только они с Джином? Почему электрик так хватается за учителя Кима? Металлический ключик с легкостью проходит под дверью, в коридорах пусто, в кабинетах тихо, куда вновь все пропали? Хмм, все происходящее вокруг начинает напоминать Чону сон, мутный и неприятный, со знакомыми лицами и голосами, но чужим теплом. С Тэхеном они спелись как-то прекрасно, ребята ушли неожиданно. И вечные задиры Чимин с Чонгуком несколько добры. Мальчик застывает на входе в столовую, живот скручивает, в ушах звенит от истеричного крика Пака. Внутри двигаются стулья, может даже столы скребут ножками по полу. Чон делает медленные, опасливые шаги назад, ударяясь о чье-то тело. — Сок-а, где ты был? — рука Кима ложится на плечо, позже и само лицо Тэхена появляется в поле зрения Хосока. Все такой же уставший, обеспокоенный взгляд, ищущий в глазах мальчика ответы. Это просто Тэхен. — Я заходил в комнату, но тебя там не-… — Чон чувствует, как сжимается грудная клетка Кима, как услышав очередной, на грани с рыданием крик, Тэхен испуганно смотрит на вход. — Тэ… Что-то случилось… — Иди в комнату, Сок-а. не ходи туда Внутри все кричит не верить. И, честно, Хосок срывается с места быстрее, чем успевает помыслить. Сзади его пытается ухватить Ким, просит остановиться и его шаги слышатся за спиной. «Только из-за того, что ты, Пакки, сказал, что завтра завезут маффины, я схожу в эту уебанскую столовую и поем». — Гук! Чон Чонгук! — по щекам «гадкого утенка» стекает темная тушь, нижние ресницы мажут веко. Пак подходит к другу то с одной стороны, то с другой, толкает в плечи, пытается поднять. А Чон бездыханным телом лежит вниз лицом, не двигается и не реагирует. Пальцы его касаются стекла разбитого стакана, с края стола стекает что-то, Хосок не хочет знать об этом. — Поднимись, Чонгук! Что вы все встали?! — губы Пака подрагивают, в их уголки заливают черные разводы. Чон не может видеть его больше, глаза накрывают широкие ладони Кима. — Позовите врача! Почему вы не двигаетесь?! Чимин стал выглядеть не лучше самого Чонгука в тот день. Щеки сильно впали, все движения были медленными и будто отдельными от осознания. Не слышалось привычного Пакки, только Гук мог сказать это с той манерой, которая прибавляла мальчику уверенности в себе. Больше нет постоянно сбитых, горячих рук, что обнимут, погладят и принесут желанные подарки. Чонгука хоронят сегодня, и Пака не пустили. Из него вообще почти не выдавишь слов, как не старайся. Чимин за эти дни забыл о всех, кроме покойника, сгорбился и стал одной лишь тенью на той самой первой парте. — Прошу прощения, что прерываю вас, о Великий. — Ближе к делу, пожалуйста, — рука с мелом замирает над темной поверхностью доски, Сокджин оборачивается на вошедшего электрика. Взгляд, которым Намджун окинул всех присутствующих, не предвещает ничего хорошего. Хосоку кажется, что он особенно долго задерживается на нем. И, видимо, это напрягает не его одного: Тэхен оставляет на краю стола записку, пустую, совершенно без ничего. Странно на самом деле, но, наверное, этим он переключает внимание Кима на себя. Или же целью Джуна изначально был Тэхен? Взрослые покидают помещение, но никто из детей не спешит развернуться к своему другу, рассказать придуманную на уроке шутку или утренние сплетни из другого класса. Все ждут, пока Гук выдвинет очередную свою идею, от которой пострадает конечно же не он, но Чон уже никогда. Ножки стула скребут по полу, Чимин подскакивает неожиданно, дергано и настораживающе. — Они не умерли, они погибли. — полный остатка ярости, вымученный взгляд поднимается на Тэхена. — Это ты.! Ты убил их! — Пак кричит, бросается к парте Кима, поднимая его за грудки рубашки школьной формы. — Чимин, прекрати! — Чон встает между мальчиками, прежде чем кто-нибудь нанесет первый удар. — Тэхен не мог сделать этого! — А кто, если не он?! В тот день дежурил в столовке Ким, и он откуда-то узнал, что Чонгук придет туда, именно за это место, он подсыпал ему что-то! — В еде не было ничего постороннего! — выкрикивает кто-то с задних рядов. — Он отравил только Чонгука, потому что он издевался над ним! — А Мина тоже ему что-то сделала?! А Юнги, — Пак будто находится на суде предсмертном. Его лицо искажается болью, ненавистью. У него нет сил бороться, у него нет власти и доверия окружающих, ведь он с самого начала делал все неправильно. «Как был гадким утенком, так им и остался» — Чимин, у Чона остановилось сердце, — Тэхен берет руку Хосока в свою. Мальчик чувствует, как волнуется Ким. Даже несмотря на все отношение Чонгука к нему, он просто не тот человек, что будет держать зла. И ему искренне жаль, Хосок это чувствует, как свои собственные эмоции, собственную боль и отчаянье. — У него никогда не было проблем с сердцем! — Пак пятится назад. — Тебя, и тебя! — он указывает куда-то назад, абсолютно хаотично он повторяет «тебя, и тебя», пока не отходит к учительскому столу. У Хосока по позвоночнику мурашки пробегают от его, кажется, абсолютно безумного взгляда. — И тебя, Хосок-и… Он убьет вас всех! А я пытался предупредить… — Прекращай наговаривать, Пак! Ты с катушек слетел! Класс начинает кричать, визжать, все вокруг вновь плывет, Хосоку так страшно. Если бы не Тэхен рядом, он бы разрыдался прямо на месте. Кима считали странным, но не настолько. За что вообще Чимин так взъелся именно на него? Чон оборачивается на Тэхена, ему сейчас тоже нужна помощь. Каждое слово Пака острием ножа врезалось под ребра, било по и так опущенному самомнению. Хосок притягивает мальчика к себе. — Тэ, все будет хорошо, это пустые слова. — пальцы запутываются в волнистых волосах. — Мы все на твоей стороне Переживая за утреннюю ситуацию, Хосок вновь не может уснуть. Интересно, Тэхен тоже? Тэхен каждый вечер приходил к Хосоку, поддерживал его. И что за это получил? Сквозь общий балаган он услышал от Чимина упрек, что Ким куда-то ходит по ночам. Наверное, неправильно бросать Тэхена в одиночестве. Мальчик поднимается с постели и приоткрывает свою дверь, да застывает на месте. Стоя у своей комнаты, тот, к кому так спешит Чон, оглядывается по сторонам, закрывая дверь на замок. Да так опасливо… Хосоку кажется, что он уже слышал эти шаги. Тогда, когда испугался и убежал к Намджуну. Что, если Ким не спал, а как сейчас.? Тэхен скрывается за поворотом, Хосок не знает, куда пошел он дальше: либо в туалеты, либо же спустился на лестничную клетку. Наверное, все-таки Чон зря паникует, зря так волнуется, и жарко ему из-за духоты. Рука касается холодной ручки мутного окна и раскрывает его на полную. Ноги начинают подкашиваться, глаза бегают по мертвому, бледному телу Пака на клумбе цветов, забрызганным кровью лепесткам, наверняка забрызганным. Будто в гробу, его тело зарастает искусственными цветами, воткнутыми в него и оживающими на глазах. Хосок отшатывается к противоположной стене и стекает вниз на холодный пол.

***

— Сегодня должно быть уже лучше, — Намджун перемешивает кашу в тарелке и присаживается на мягкий стул в просторной светлой кухне. Мужчина дует на ложку и подносит ко рту Джина. — Ну как? Не тошнит? Бывший учитель отрицательно машет головой, послушно проглатывая приготовленный Кимом завтрак. С тех роковых событий прошло порядка трех лет, многое изменилось в их жизнях. Намджун забрал их с Хосоком и увез в Штаты, в какую-то тихую деревушку на юге, где Джин может спокойно восстановиться. Его организм отказывался принимать пищу, без должного питания развились расстройства пищевого поведения, ослабели мышцы и ему пришлось сесть в инвалидную коляску. Чон с Джуном все носились с ним, доктора не могли найти должного лечения и причины. Но сейчас, в месте, где всегда светит солнце, Ким заново учится есть, ходить, и Намджун всегда рядом. Хосок вот заходит по выходным, в будни у него слишком много работы и совсем нет времени. — Джун… — Джин прокашливается и позволяет себе пустить смешок с удивленного взгляда Кима, его попытке всучить стакан воды и тазик мужчине. — Что тогда произошло? — О чем ты? — О. школе-интернате. Что тогда произошло на самом деле? Ты ведь знаешь что-то. — Знаю, и не хочу вспоминать, — Намджун видит молящий взгляд из-под отросшей челки, такой живой и обретший свой прежний блеск. он правда не хочет даже мыслями возвращаться обратно. — Дорогой, давай не будем… — Пожалуйста. Мужчина отставляет кашу на стол и склоняется над мягкими, теплыми руками Кима. — Я пошел туда, потому что в нашем классе часто пропадали учителя… а после на смену одному из них пришел ты. Я хотел добиться правды, вывести все наружу и прикрыть эту лавочку! — Джин вынимает свою руку из его и поглаживает по волосам. — Но ничего этого я не смог вспомнить. Они добавляли что-то в еду или воду, я не знаю. Оно подействовало слишком быстро, я даже осознать не успел. Я узнал свою цель из давней переписки с одноклассником. там. еще со времен школы, — Ким переходит на шепот. — Тебя они сломить еще не успели, я поэтому спасти тебя пытался. Тогда только одна цель встала — выбраться оттуда скорее, вдвоем, и забыть об этом месте, уехать как можно дальше. Джин подтягивает мужчину выше, обнять и к себе ближе прижать, немую поддержку подарить. Им ведь обоим сейчас нелегко, осознавать что все это было не сном. — Ты знал про… — Ким не называет такое злополучное «Тэхен», его имя давно уже не звучит в этом доме. — Знал. Я знал, что он убийца, но я поддался отчаянью и видел в нем наше спасение, — обоих передергивает от произнесенной правды в слух. Впервые за столько лет Намджун поддается слабости и по щеке его стекает слеза, с губ слетает полный сожаления вой. — Я позволил почувствовать ему вседозволенность, и сам же выступил со всеми доказательствами против него. Я знал, что Чонгук рассказывает бабушке обо всем, и когда она перестала получать письма от внука, то пошла в полицию. Я старался прятать в его буквах призыв помощи, и они нашли его. Джин отодвигает от себя мужчину, слезы льющиеся из закрытых от стыда глаз вытирает, не дает им спуститься слишком далеко. — Его посадили. Даже Хосок не пришел проститься, захотел забыть. А я не могу. Я тоже… должен быть наказан Соленого уголка губ касаются чужие. Намджун предал свои мечты, поставил крест на своем будущем, и он никогда не простит себя. Джин же считает, что Джун достаточно «наказан». В дверь ведущей в сад раздается стук, и вместе с пением птиц на кухню заходит Хосок: — Настолько переполняют эмоции от предстоящей свадьбы, что чувств сдержать не можете? — посмеивается парень. — Я хочу поймать букет! «— Ты так вырос, Сок-а! А я все остался тем мальчиком»