Нитью шелкопряда

Пробило полдень; кому было дело до того, что эта махина мешает сосредоточиться? Дышали старинные часы воистину на ладан, даже самые юные ученики не осмеливались подходить к ним близко: Тамара Васильевна, эта славная невысокая женщина, о которой читатель непременно поспешит осведомиться, строго-настрого запретила трогать их своими пусть и любознательными, но всё еще нерасторопными ручками. Тома — словно подругу звали её дети — любила эти часы всем сердцем. И ни один человек не знал подлинной тайны, скрывающейся за тяжёлыми стрелками, только в мирной тишине, случавшейся время от времени в опустевшем классе, Тома сидела и подолгу отсчитывала биение сердца вечного механизма. Раз, два, три… А Элиша смотрел на них с неисправимой печалью, охватывающей человека лишь тогда, когда он познаёт великую тайну, невозможную познать ни сердцем, ни разумом. Облечь в слова свои опасения было так же трудно, как и легко было сдаться в попытке обнаружить в хитросплетениях времени хоть какой-то намёк на мнимую конечность. Разве можно так несправедливо? Для чего люди живут тогда? Чтобы сгинуть в неизвестное или попасть в невиданные земли, которые само человечество из страха и придумало… А может, в ад сразу? К чертям на костер? Поразительно, с какой удивительной уверенностью прихожане верили, что спасение ждёт их за отворившейся в келью дверью, за признанием греховности собственной натуры… Что же вы, наши дорогие друзья, не вспоминали об Оке Всевидящем, когда творили такое бесправие! А теперь вдруг молитесь богам, ну а они в свою очередь прощают вам самые страшные злодеяния. Увольте… Элиша не заметил, как потемнело в классе и что за окном небо затянуло тучами. Тома сидела и молча проверяла тетради: сегодня она провела много контрольных… Но по взгляду её, сосредоточенному и довольному, было очевидно, как много ошибок наделали дети в этот раз. Подобно злобной птице, Тома всегда радовалась ошибкам, ведь это по крайней мере означало, что никто из её подопечных не списывал, а писал всё, что из головы после летних каникул удалось достать. Длинные свои тёмные волосы она заплетала в тугую косу; надев очки, она и вовсе становилась похожа на учительницу с картинки. Но была она по-своему красива, опрятна, миловидна, не хватало ей лишь доброты человеческой и терпения порой. Вдруг Тома подняла глаза на своего любимца и, с аккуратной улыбкой на лице, трогающей лишь кончики губ, позвала его к себе: — Елисеюшка, погляди, что у меня тут есть… — заговорщическим тоном сказала она и достала ему плитку горького шоколада. А мальчик в ответ послушно поднялся, поправил ворот траурно-чёрной водолазки, так резко контрастирующей со светлыми, почти цвета полевой пшеницы, волосами, и присел на край стола, рядом с Томой. — Что же вы, Тамарочка, допоздна сидите? — Понимаешь, никак не могу я найти подход к нему… к Журавлёву, знаешь же? Элиша, бесспорно, слышал эту фамилию, да и не раз, но она всё равно ничего ему не говорила. Зачем же верить слухам? Прежде чем человеку клеймо приклеивать, или бирку какую, нужно сначала самому об него ошпариться, а потом судить ненароком… Перед глазами встала угловатая фигура, лисьи, почти янтарные глаза… или такими они казались только Элише? Он пару раз рассматривал его под светом рассветного солнца, зимой, когда в самое раннее утро только выплывал из-за горизонта жёлтый диск. И глаза, уж точно, были медово-карие. Волей-неволей, мальчишке всегда удавалось замечать только эту деталь; порой он не помнил даже голоса новоиспечённого знакомого, а иногда даже друга. Но по глазам ему удавалось узнать человека всегда. Всегда-всегда, и никак иначе. — А вы говорили с ним? Задавать этот вопрос было нецелесообразно. Тома умела вести переговоры даже с самим дьяволом, что уж говорить о детях. — Да. И неужели не помогло? Элиша удивлённо взглянул на Тамару Васильевну и кивнул ей нетерпеливо, так, что даже шея немного хрустнула. — Никакие уговоры на него не действуют. Похоже, его только палкой-пугалкой можно в чувства привести… Палка-пугалка — это такая шутка у одиннадцатого «Б». Вроде пугающе-неотвратимой кары за непослушание. В простонародье — обычная указка… — А давайте же я поговорю? И предложение это было встречено с радостью и опасением: вдруг сделает что с мальчонкой? Но Элиша знал, что Журавлёв ни грубияном, ни хулиганом не был. Он просто сложный ребёнок, вот и всё на этом. — Договорились, Тамара Васильевна! И ускакал Елисейка прочь, на встречу манящему вечеру, в прохладные, но воодушевляющие объятия ветра…