Нитью шелкопряда

Стоило поставить на полях точку, как под ней ненавязчиво нарисовалась запятая. Элиша весь оставшийся день пытался выбросить из своей головы произошедшее; сначала в ход пошли отговорки и оправдания… Вдруг он просто притворился? Да и кто вообще будет воспринимать Журавлёва всерьёз? Следом — опасения неясного генеза. Подумает ещё, что Елисейка наш глупый? Что шут он гороховый? И, как вишенка на торте, ждала мальчонку оплеуха свыше — Тамара Васильевна громом среди ясного неба осела за своим вычищенным до блеска столом (пыль куда-то подевалась?), окинула чистым взглядом класс и устремила вверх кончик ручки. Точно скажет — «виновен!». — Дети мои, до меня тут дошёл слух, что Ольга Дмитриевна застала вас за насмехательством над ребятами из 11 «А». Что это вы на физкультуре отчебучили? Удивительным образом переплетались в её натуре ребячество и строгость, желание пожурить, потягать за уши простофиль-учеников, и оформленное, полное и глубокое чувство ответственности за двадцать четыре несмышленые говорящие головы. Тома ни с кем из коллег близко не общалась — знал каждый. Главным образом потому, что все вечно пытались лезть не в своё дело. «А мы сегодня посовещались и решили, что вашим деткам надо к психологу ходить, по очереди — уж больно активные» — говорила преподавательница географии — с возрастом оглупевшая и подурневшая особа с водянистыми, слезливыми голубыми глазами и такими же жиденькими, словно разваренные макароны волосами. Тамара Васильевна не выдерживала её плаксивый тон, бесполезные советы, которых она и не спрашивала, и, присущую лишь отъявленным невежам, самоуверенность. Элиша задумчиво наматывал кудряшку на свой палец, размышляя о Журавлёве. В какой-то момент он поймал себя на мысли, что ведёт себя как неловкая девчонка Света — мнётся, отчего-то, но белокурыми своими волосами не прикроешься. Елисейка привык к тому, что с завидной регулярностью его посещают мысли необычайной странности, но к такому он явно готов не был. За окном потихоньку наступала зима: уступала ей поздняя осень. Ветер кружил в своих легких объятиях трубочки-листья — ссохшиеся и потемневшие. А солнце светило непривычно ярко, превратившись в сверкающий белый блин. Элиша сидел у окна и чудесным образом эта погода влияла на его душевное состояние — так бывает у поэтов и лириков, у музыкантов и прочих искусных виртуозов своего творческого дела. Подай мне руку — говорило небо, затянутое полотном снежных облаков. По окончании уроков, класс пулей вылетел из кабинета; оставаться было незачем, но Элиша не стал изменять излюбленной привычке и остался наедине с Тамарой Васильевной. Та уперлась руками в стол — на первый взгляд, читателю может показаться, что это движение — знак нетерпеливости или, того хуже, недовольства, но всё обстоит иначе. Так хватаются за предметы люди, не знающие куда себя деть, как совладать с собственной беспомощностью, ищущие нечто материальное, что способно свести их с небес на землю. Именно свести — как с неправильной дорожки, заполненной голодными собаками. Элиша хорошо знал свою классную руководительницу, но плохо — её истинную сущность. Да и некогда было её анализировать. Часы пробили три. От этого ровного, глубоко-мрачного звука Тома почти подпрыгнула на месте. — Элиша, миленький, я такая дура… — лишь сказала она. А мальчишка всё понял и покраснел пуще прежнего. — Не так это, Тамара Васильевна. Если вы об этом… как его… — Елисей сделал вид, что не помнит этой фамилии. — то не печальтесь… я сам оплошал… а теперь не знаю, что и делать. Спустя пару минут разговоров по душам они вынесли Журавлёву вердикт: необходимо идти навстречу. Элиша узнал много нового о своём неловком однокашнике; Слава, к удивлению своему и всеобщему, был незаурядным малым, а точнее — откровенным гением. Немота его, по словам приемных родителей, после пережитой травмы, никак не помешала ему учиться, знать три языка (если бы он мог, то и говорил на них отменно), отлично разбираться в точных науках… и быть двоечником по истории, которую и вела Тамара Васильевна. Перевели его сюда из другой школы, кажется, и причины то не назвали, или знают её только избранный круг лиц. А почему он не в коррекционном классе — из-за тех же успехов. Единственное, что напрягало администрацию — так это его поведение. Дьявол, не теряет своей грешной сущности от того, что не может говорить; как оказалось, это обстоятельство, эта «особенность» Журавлёва еще больше напрягала всех остальных. Он, бывало, как посмотрит, так и язык не нужен будет! Учителя холили его и лелеяли, не давали в обиду, до тех пор, пока не случилась катастрофа. Слава почти что разнёс половину своего класса, да и за что? За то, что Витька Воронцов — рыжий и довольный, как кот, объевшийся сметаны — не задел его за живое. Да что Витька вообще мог такого сказать, что этому Журавлёву крышу снесло? Был этот деревенский во всех смыслах паренек порою беспардонным, но, тем не менее, добрым и отзывчивым, что не сказать о его временном надзирателе. Вдоволь наслушавшись, Элиша пошёл за своими вещами и остановился посреди пустующего школьного двора; укрытые клумбы, голые деревья, своими длинными пальцами-ветками скребущие небосвод, дуновение шепчущего ветра… Елисею показалось на мгновение, что всё окружающее его — и есть Журавлёв, мирно сидящий на ступеньках и смотрящий в даль. Наблюдал за ним; гадал, что кроется в этой потусторонней душе, вышедшей из неправильного измерения… Прежде чем подойти к нему сзади, Элиша подумал, что напугает и его и не уж то сделает еще хуже… Закралась в его головушку мысль — клин клином не вышибет? Усмехнулся про себя, сел рядом и заглянул в эти миндалевидные египетские янтарные глаза. А они взглянули в ответ, будто сам сфинкс соизволил обратить внимание на муравьишек-людей внизу. Дар речи у Элиши пропал бесследно. Захотелось выть на луну от отчаяния… Что же за напасть это? Распространял Слава свою энергию очень неэкономно; за целую версту чувствовали окружающие эту бесспорно леденящую нутро силу, какую-то необыкновенную властность и знание своего дела. Сказать более, своего предназначения на этой земле. Он знал, зачем пришел сюда, с какими людьми должен говорить, а с какими не заводить никаких отношений… И пугающе, и одиноко становилось внутри, глядя на это эгоистическое превосходство. И столкнуть его в бездну нельзя было лишь потому, что он давно поселился на дне её. Елисей отвернулся, сжал пальцами край своей куртки, пытаясь говорить на его языке. Словно прочитав его мысль, Журавлёв сложил несколько знаков пальцами, а потом разочарованно опустил руки на колени. Его собеседник никогда уж не мог подумать, что ему пригодится в жизни язык жестов, да и думать о таком захочет только идущий к неизбежной смерти своей собственной или чужой… — Ты прости… я не понимаю этого. Ты лучше напиши. И тот написал; не на экране телефона, а на простом тетрадном листе, своим красивым аккуратным почерком. Протянул, посмотрел в глаза ласково, от чего Элиша мгновенно выдернул из его рук лист, чуть не порвав. Послание гласило: «У тебя очень красивые глаза».