bouquet

Венти знает, как заботиться о цветах. Сяо в его руках млеет, пока тот мягкими подушечками пальцев вычерчивает созвездия вен. Маком рдеет, но позволяет чужим ладоням скользить по предплечьям ценой сбившегося с ритма сердца, совсем как человеческого в эту секунду. Лепестками шелковицы шея зацелована, оглажена сгорбленная, напряжённая спина. Каждое новое прикосновение — всполохи трепетного мерцания травы-светяшки в безмолвной ночи. Даже самые непривередливые цветы хрупки: одно неосторожное движение, и сухоцвет, трескаясь, осыпается пылью на каменистую почву города контрактов. Под ногами хрустят кости, терпкий запах свежей крови и солёного пота въедается в слизистую носа — Сяо из побегов битвы взращен, по ошибке чувствуя непозволительно много для орудия, по стечению обстоятельств имея мечту, вразрез идущую с образом существования. За Якшей уход нужен особый, шипы ранят до рубиновых порезов, нитями оплетая кожу барда. Не останавливает это умелого стихотворца, что с поражающим упрямством игнорирует опасность, затаённую в тяжёлом дыхании уставшего воина. Цель оправдывает безрассудство: сердце чужое, поросшее древесных мхом, стенает внутри бактериальной тюрьмы, задыхается в затхлости положения своего. Венти льёт медовые реки, улыбается, совсем не страшась боли, — вот и весь грунт для неуверенного ростка цветка цинсинь. Аромат любимый самый у Бога песен вызывает улыбку на пионовых устах, отражающуюся в янтарных глазах напротив. Никто не замечает тяжесть бутона (или предпочитает не замечать), перегибающую тонкий стебель, но зоркий бард обхватывает прямой, как струна обожаемой лиры, стан с нежностью тысячи западных ветров. Росток тянется навстречу солнцу слабо, неохотно с непривычки, но чем чаще чувствует невесомые поцелуи на щеке, чем шаловливее ветерок, играющий со спутанными волосами охотника на демонов, тем увереннее поступь его по направлению к лучам. Без сомнений, анемонами не укрыться от зова кармы, георгинами — от криков погубленных близких. Лилия калла не залечит рваную рану на качающем кровь органе, цветок-сахарок не избавит от горького привкуса долга на языке. В Сяо нет ничего цветочного, но Венти продолжает сочинять баллады о воине среди благоухающего поля астр и о любви, глоксинией постепенно раскрывающейся. Анемо архонт лучше других понимает: душа Якши — полевой одуванчик, семена, по всему Ли Юэ разлетевшиеся, мондштадский подарок. Ветряной поток гонит их бережно в безопасное место, к истокам, в ласковые и умелые, заботливые до безобразия руки, предназначенные в их уединении для наигрывания мелодии, успокаивающей буйный разум и исполосованную вдоль и поперёк душу. Венти учит Сяо тому, чему не успела Гуй Чжун с колыбельной, всегда сопутствующей сладкому, свежему запаху глазурной лилии. У баллад Венти запах другой: красных мондштадтских яблок, утренней росы и сесилий. Пусть Барбатос сломан ровно настолько же — пока они вместе, вокруг даже трава замирает, прекращая размеренное покачивание, чтобы вобрать память о моментах близости влюблённых, плетущих венок свободной жизни. По отдельности они не представляют из себя ничего, кроме лоскутов злодейки-судьбы, заложников участи, однако в союзе два одиночества способны дать друг другу любви больше, чем получают бутоны от поднимающегося светила на рассвете. В грубые, мозолистые ладони, привыкшие лишь к убийствам и сражениям, мягко ложится другая, обыкновенно держащая лиру, и момент этот подобен падению всех звёзд со лживого неба, ведь пальцы сплетаются крепко в попытке удержать друг друга на грешном тейватском материке. В одном касании скрыты мириады чувств: от тихого восхищения до верности под знаком олеандра. Искренность сквозь разлуку проносится, вспыхивая от встречи к встрече. Сяо знает, что недостоин, но он купается в благословении не своего Бога, пока позволено, пока игривая улыбка играет на устах Венти, пока музыка удерживает от потери собственного «я» — остатков искусственно выученной человечности — после особенно изнуряющих битв. Венти знает, что недостоин, но он забывает на секунду о лике безымянного мальчика-революционера, пока Якша не обращает внимания на скульптурно выточенный нос и длинные чёрные ресницы. Все слова Гуй Чжун разом обретают смысл. Тихий, мелодичный женский голос раздаётся эхом в голове: «Однажды ты встретишь того, кто заставит жить ради него, а не умирать». Тогда Сяо ещё хотелось возразить, мол, ничего подобного не будет, ведь у него по локоть руки в кровавом месиве, конца и края этому кошмару нет, необъятная тьма вокруг хватает за горло, душит. Проходит множество лет, и боль не становится меньше ни на йоту, но она привычна, с ней можно примириться, от неё можно спрятаться в объятиях Венти — и напутствия Архонтки пыли оказываются пророческими. Она должна была родиться смертной под звездой оракула, и её тёплый, полный сочувствия и сострадания взор тому подтверждение: среди жестокости подуровня небесного порядка шёлковым серебристым волосам и речам, полным неподдельной заботы и мудрости, места нет. Иногда становится страшно, что и к Барбатосу может немилость обратиться. Что будет делать беспечный пьяница с музыкальным инструментом под мышкой? Слагать элегии? Сразу после вспоминается: Венти постоять за себя и народ может, не у одного охотника на демонов есть ноша, крест, который вгоняет занозы глубоко под кожу. С первого взгляда легкомысленный юноша на деле хранит секретов больше, чем Долина Гуйли и Драконий Хребет совместно. Потому-то находиться по его правую руку не скучно и витиеватые монологи слушаются с удовольствием: некоторые говорят, что цветкам цинсинь одиноко на вершинах без возможности напитаться разговорами. Так они и разделяют тишину сумеречной прохлады без оглашённого акта согласия на заботу и принятие её, но с правом вплетаться в материю сшитых воедино клочков судьбы, препятствовать заготовке, отлитой из железа с примесью выпавшей доли страданий. Всё же делить трудности на двоих действеннее погребения в сожалениях и скорби о былом. Почему бы не собрать в букет секунды, когда солнце и луну разделяют всего пара сантиметров?