Утопающий в омуте

      Подрагивающими руками я пытаюсь отпереть железную дверь, попав в замочную скважину со второго раза. Не нужно было соглашаться идти в тот бар, не нужно было так напиваться, не нужно было целоваться с той дамой, лицо которой я не вспомню уже завтра, что уж говорить об имени.       Вваливаюсь в квартиру, толкнув поддавшуюся дверь. Протрезветь я еще не успел, но ноги сами собой, как по программе, стягивают промокшие от промозглого дождя кроссовки. Чувствую холод пола сквозь влажные носки. Нужно купить новые кеды, эти уже совсем разодрались.       Но покупки — это последнее, о чем мой мозг способен размышлять в данный момент. Плетусь в ванную комнату, по дороге скидывая с себя кожанку, лишь с одним желанием: поскорее смыть с себя блевотный запах перегара. И стоя под включенным душем, я на секунду почувствовал себя героем дешевого романа, про которого пишут «прохладные струи воды обволакивали его тело, стекали по рельефу мышц, снимая напряжение тяжелого дня». Вот только вода теплая, никакого рельефа мышц не наблюдалось, а вместо напряженного дня — развратная ночь. Я яростно тру себя мочалкой, пытаясь отскрести любые признаки, свидетельствующее о прошедшей ночи. Жаль, из головы их стереть не так просто.       Через десять минут я уже сижу на огромном кресле в гостиной и пялюсь в окно. Даже в этом не было ничего романтического. Я не думал о высоком, а просто пытался осознать, какой сейчас день недели, нужно ли мне тащиться на осточертевшую работу и какую часть своей мизерной зарплаты я потратил этой ночью.       Придя к заключению, что сегодня я имею право на полное бездействие, не вставая с кресла, тянусь и достаю из кармана кожанки, которая до сих пор валялась на полу, пачку Петра I. К своему сожалению, осознаю, что в коробке осталось всего две сигареты. Последние спасительные трубочки, набитые табаком такой крепкости, что подростки, порой стрелявшие их, делали первый вдох и заходились неистовым кашлем.       Нахожу зажигалку в том же кармане и прикуриваю сигарету. Первая затяжка всегда самая сладостная. Горький дым раздирает горло, проникает глубже, кажется, достает до самого сердца, оседая на нем, и летит обратно, чтобы вылететь через разомкнутые губы. Даже этот едкий вкус приятнее воспоминаний об ощущении ее губ на моих.       Курить прямо посреди комнаты — в последнее время я все чаще стал позволять себе такую роскошь. Мозг, абсолютно пустой, медленно наполняется дымом.       Не знаю, какой черт дергает меня, но рука сама достает телефон и клацает по сенсорному экрану, открывая какой-то старый плейлист. Делаю так, чтоб песни шли вперемешку.       «Звери» отсылают меня к дворовым посиделкам с пацанами во дворе еще в школьные годы. Помню, горланили «Батарейку» под гитару и думали, что в этот момент мы, по меньшей мере, Дон Жуаны. И к моему удивлению сейчас, тогда я действительно имел успех среди девушек. Только мысли идут в это русло, я пресекаю их накорню, затем песня сменяется.       «Сплин» заставляет взгрустнуть, пропевая мне: «Гори огнем твой третий Рим, лови мой ритм. Танцуй, танцуй, танцуй». Это я уже заканчиваю университет. Весна, выпускной, летящие платья девушек, аккуратные костюмы парней, а в голове ни единой мысли, кто я вообще такой и что происходит. А ведь я был уверен, что, выйдя из стен ВУЗа, обязательно осознаю свое место в этой жизни. Такой молодой, глупый, потерянный.       «Цой» требует перемен, а я уже их не ждал. Любимая песня в годы старших классов стала ненавистной после выпуска. Я просто устал ждать этих самых перемен, не верил, что они вообще настанут.       «Порнофильмы» пробирают дрожью по телу с первых же аккордов. Под любую другую их песню я бы ударился в ностальгию по студенческим посиделкам с соседями по тесной общажной комнате, но эта вызывала совсем другие эмоции.       «Я так соскучился» — ее название выбито в моем сердце как на камне, выгравировано как на металле, без возможности стереть. Она стала песней моей первой любви, нашей песней, какая была у каждой второй парочки. Мы не вдумывались, о чем там поет Владимир Котляров, наслаждаясь драматичной мелодией. Что-то о любви — этого нам было достаточно, чтобы горланить ее вдвоем, оставаясь наедине.       Тогда мы еще не догадывались, что ее текст станет для нас пророческим.       «Город расколется на мириады зеркал,       Рвутся в любовных пожарах петарды сердец,»       Познакомились мы, как и большинство образовавшихся в студенческие годы пар, на общей попойке. Это не была любовь с первого взгляда или прочая ерунда, описываемая все в тех же любовных романах. Сначала я не обратил внимание на бойкую девчонку, перепивавшую Кольку — местную знаменитость, известного отсутствием блевотного рефлекса. К слову говоря, в тот вечер ему не поздоровилось, соперник оказался достойным.       У нас не было никакого красивого знакомства, я не спас ее от хулиганов, не помог дойти до комнаты, не столкнулся случайно с ней в коридоре. Нас познакомил общий приятель, имя которого уже не помню.       — Это Юлька, — улыбаясь, произнес он. — Это Слава, и он одинок, — неоднозначно был представлен я, на что мы лишь нервно усмехнулись.       В ту ночь все были не в том состоянии, чтобы разводить светские беседы, поэтому познакомиться поближе нам не удалось. Зато Юля смогла перепить меня.       «Стенка за стенкой, душа, за душою тоска,       Тянет в болотную топь заколдованных мест.»       Проснувшись на утро, я обнаружил Юлю в своей кровати, что немаловажно, полностью одетую, лежащую лицом к стене, так еще и валетом. Мне понадобилось не меньше пяти минут, чтобы постараться вспомнить хоть что-то с минувшей вечеринки, но события обрывались где-то на том моменте, где я чокаюсь со своей новой знакомой рюмками с жидкостью цвета, которого нет в природе.       Я ожидал, что проснувшись, Юля засмущается, начнет спрашивать, было ли что-то между ними, но вместо этого она лишь устало улыбнулась.       — Доброе утро, бедолага, — она, очевидно, видела, в каком я отвратительном состоянии. — Ты как?       — Бывало и лучше, — говорю и тут же залпом выпиваю противную жижу растворенной таблетки от похмелья. — А ты какого черта такая бодренькая?       — У меня отсутствует фермент алкогольдегидрогеназа, — сказала так, будто слышит это каждый день.       — Чего?       — Он превращает алкоголь в ацетальдегид, — все с той же обыденной, даже немного скучающей интонацией рассказывает Юля, медленно принимая сидячее положение. — Именно ацетальдегид вызывает похмелье на следующий день.       — Серьезно? — поразился я. — Вот это тебе повезло.       Она залилась звонким смехом, отчего соседи по комнате заворочались на скрипучих кроватях, но тогда я не обратил на это внимание, завороженный ее улыбкой. Никогда больше за всю свою жизнь я не встречал такую улыбку. А ведь расскажи я кому-нибудь эту историю, сам не смогу сказать, что в ней было такого особенного. Пухлые губы, ямочки на щеках, зубы с чуть торчащими клыками, что я нашел безумно милым. По описанию — ничего необычного, но вы не поймете, если не увидите ее так, как видел тогда я.       Определенно, это была любовь с первого смеха.       «Я же тебя никогда никому не отдам,       Пело сердечко и плакали гордые льды,»       Вскоре я узнал, что никакой фермент у Юли не отсутствует, просто у нее есть свои секретики, как не напиваться до жуткого похмелья на следующий день. Я так и не смог им научиться. Про гены же она знала, так как училась на втором курсе медицинского в другом университете, а здесь оказалась по приглашению нашего общего знакомого. Изначально девушка не хотела идти, но в последний момент обнаружила, что ее соседка по комнате нечаянно забрала оба ключа и уехала к парню на другой конец города. Между вариантами остаться спать на улице и пойти напиваться со студентами соседнего универа, выбор был очевиден.       Вот так по обыкновенной случайности мы и познакомились.       «Наши тела бы могли отыскать по следам,       Если бы мы не забыли оставить следы.»       Я вспоминаю, как суетливо помогал ей вылезать через окно, пока тишину в коридоре нарушали шаги вахтерши. Приводить посторонних в здание общежития строго-настрого запрещено, чем пренебрегали все живущие в нем студенты. Повезло же именно мне быть застуканным. Или еще нет?       — Ауччч, — прошипела Юля, оказавшись на улице. — Холодно.       Я быстро кидаю ее куртку в окно и захлопываю его в тот момент, когда озлобленная старушка заходит в комнату. Не помню, что она тогда говорила, но я остался безнаказанным и в отличном настроении. Разъяренная вахтерша не обратила внимание на отметины на снегу за окном. Я же еще долго смотрел на следы, оставленные убегающей девушкой.       Наутро вьюга их замела.       «Дайте мне белые крылья, — я утопаю в омуте,       Через тернии, провода, — в небо, только б не мучиться.»       Всю зиму я прожил, будто окрыленный необъяснимой силой. Не сразу я смог осознать, что именно это люди называют любовью. Никогда раньше я не испытывал ничего подобного. К двадцати годам у меня был опыт глупых подростковых отношений, поцелуев в летних лагерях и даже секса с разными девушками, но любви — никогда.       Принятие этого факта далось на удивление легко. Я не мог понять, как вообще возможно было не влюбиться в Юлю — улыбчивую девушку с горящими глазами, длинными русыми волосами, которые на третьем курсе были обрезаны мной под карэ под ее чутким руководством, маленькими ладошками, что не переставали двигаться во время особо экспрессивного разговора и еще множеством очаровательных мелочей.       «Тучкой маленькой обернусь и над твоим крохотным домиком       Разрыдаюсь косым дождем; знаешь, я так соскучился!»       Весна выдалась до безобразного дождливой, что не помешало мне видеться с любимой, по меньшей мере, два-три раза в неделю. Хотелось бы чаще, да вот только студенты медицинского никогда не отличались обилием свободного времени. И все же она находила его, чтобы провести со мной.       Мы ходили в кино на последний ряд, но я не смел даже попытаться поцеловать Юлю — мне не хотелось оборвать ту тонкую связь, протянувшуюся тонкой нитью между нами. Мы оба это ощущали. Ощущали, идя по скверу и ютясь под одним зонтом, ощущали, смотря «Друзей» на ее стареньком ноутбуке, — я не понимал юмор этого сериала, но до беспамятства любил смотреть, как ее лицо преображается с очередной шуткой — ощущали, когда пели нашу песню.       «Знаешь, я так соскучился.»       Закончилась весна, а вскоре за ней и учебный год. Тогда я думал, что нет на свете никого счастливее студентов, закрывших сессию. Мы оба не выделялись острым умом, но умудрились даже выйти на стипендию, которая, хоть и была мизерной, очень ценилась.       Очередной августовский вечер. Уже две недели, как Юля уехала к родственникам в Самару, а я не могу найти себе места. Связь у нее плохая, общаться мы почти не можем, и я считаю часы до ее возвращения. Прогулки с друзьями на речку, местные дискотеки, кино — все без нее было пресным, серым.       До прибытия нужного поезда еще целый час, но я уже жду на вокзале, переминаюсь с ноги на ногу, кусаю губы и раз за разом проверяю, не перепутал ли время. Правильно говорят, что разлука для любви — ветер для огня. За двадцать дней без нее я лишь сильнее убедился в серьезности своих чувств. С каких пор я стал таким романтиком?       Время до долгожданной встречи тянется слишком долго. Сейчас я готов отдать все, что угодно за способность перематывать время. Тогда бы я смог не только приблизить момент прибытия поезда, но и переживать счастливые моменты бесконечное множество раз.       Посторонние мысли помогли отвлечься настолько, что я чуть не пропустил нужное объявление. «Внимание! Уважаемые пассажиры, на третий путь прибывает поезд номер шесть сообщением Самара — Челябинск. Нумерация вагонов с головы поезда. Будьте осторожны!»       Кажется, женщина повторила то же самое еще раз на английском. Я не слушал и не слышал. Юля уже близко.       Вдалеке слышится звонкий гудок, приглядевшись, я вижу железную змейку, что приближается ко мне на всех парах. Замедлив ход, мимо меня проезжают пронумерованные вагоны. 1,2,3… Жду заветную цифру «9», чувствую легкое покалывание в кончиках пальцев. Нужный вагон останавливается ровно передо мной, а я спешу подбежать к открывшейся дверке, из которой толпой начинают вываливаться люди, нагруженные багажом.       Краем глаза вижу знакомые пряди волос за спиной выходящего мужчины, отчего дыхание перехватывает. Он спускается, ставит чемодан на перрон — наверное, помогал кому-то его спустить — и отходит в сторону.       Это она.       Юля замечает меня сразу, сбегает по лесенке и прыгает в мои объятия. Чувствую ее сердце рядом со своим — они бьются в унисон, отплясывая тарантелле. В этот момент я позабыл, как дышать. Если было бы возможным умереть от переизбытка эмоций, я не смог бы уже больше вспоминать этот трогательный момент.       «Знаешь, я так соскучился», — только и смог сказать я.       И мы пошли за руку в сторону ее дома, не произнося ни слова, и в тот момент молчание было многозначительнее любого разговора. Каждый из нас все понимал.       Я твердо решил, что в этот вечер откроюсь ей.       Как настоящий романтик, я договорился с Юлиной соседкой по комнате о маленьком одолжении. Она согласилась покинуть свою обитель буквально на один день, что не стало для нее проблемой.       Возле двери мы вдруг понимаем, что Юля забыла свой ключ в Самаре, и благодарим предусмотрительную сожительницу, что оставила свой под ковриком. Я вхожу в уже знакомое помещение вслед за девушкой. Тут-то нас и прорывает. Усевшись на кровать, мы взахлеб начинаем рассказывать друг другу, что произошло у каждого за время разлуки. Особенно интересно мне слушать про ее родственников, о которых ранее я не имел ни малейшего представления.       В ходе разговора я одним движением достаю из-под Юлиной кровати стеклянную бутылку.       — Это, — только и успевает удивленно сказать она.       — Отметим твое возвращение?       Как сейчас помню, в такой важный день я решил раскошелиться и купил не Вина Тамани за двести рублей — любовь всего нашего факультета, а, никогда раннее не пробованное мной, сухое красное Saperavi Shumi за семь соток.       — А ты, я смотрю, подготовился.       Ее удивление можно понять. Я, наверное, в тот момент выглядел жутко взволнованным, одновременно наполняя кружки (бокалов у нас не велось) и подбирая в голове правильные слова.       Первый тост «за воссоединение», мы чокаемся и делаем по маленькому глотку. Язык сразу уловил яркий вкус вишни, чернослива и ежевики. С вином я не прогадал, оно было отличным. Судя по одобрительному кивку Юли, ей напиток тоже пришелся по вкусу.       Второй тост, третий… Мы уже рассказали обо всех событиях, произошедших за последнее время, и перешли к обсуждению чего-то отвлеченного, сейчас и не вспомню. Да и тогда мне было тяжело воспринимать чужую речь, я начинал волноваться.       — Ты в порядке? — заметила Юля мое состояние. — Вино не пошло?       — Пошло, еще как, — я нервно улыбнулся. — Сказать тебе хотел.       Я нервно сглотнул, с трудом поддерживая зрительный контакт. Мне хотелось самыми красочными эпитетами расписать свои чувства, описать в стихах, как мое сердце заходится бешенным ритмом при одной только мысли о ней, воспеть в серенаде, насколько она прекрасна. К сожалению, я не мастер слова, мое умение выражать чувства словами можно сравнить с каллиграфией — больше криво, чем красиво.       Может, мне стоит начать с самого начала? Рассказать ей, как мои чувства проверялись временем, менялись под его гнетом, но перетерпели все. Или мне нужно в первую очередь сказать, что я нахожу очень привлекательным то, как она хмурит бровки, когда рассказывает про надоедливых преподавателей, или то, как болтает ногами, сидя на кровати и не доставая стопами до пола?       Я мог много сказать ей в тот момент.       — Я так соскучился, — только и сорвалось с моих губ.       И она все поняла.       «Встретимся и за секунду проносится ночь, »       С того дня мы официально стали парой. Для нас обоих это были первые серьезные отношения, и все удачи и невзгоды мы переживали вместе.       Еще с первой встречи я подметил разницу в наших темпераментах. Общие знакомые в шутку прозвали нас «огонь и вода», с чем я был согласен. Ее бойкий озорной характер сильно контрастировал с моей сдержанностью. Порой мне казалось, что мое расслабленное лицо выглядит слишком печальным и скучающим, но ее это ни капельки не смущало, ведь рядом с близкими людьми я мог расслабиться. Мне нравилось, как я заражаюсь ее жизнерадостностью.       Может, дело в свойствах мозга замыливать память о травматичных моментах, может, я сам пытался все забыть, но в голове те годы остались отрывками, эпизодами.       Еще после окончания сессии Юля занялась тату-мастерством, и вот в конце августа на теле у меня появилась первая татуировка в виде незамысловатого узора на левом предплечье. Девушка очень боялась напортачить, потела над работой несколько часов. Оно того стоило — рисунок получился аккуратным и качественным. Я не был любителем татуировок, но юношеский романтизм взял верх.       «То, что останется от любимой на всю жизнь», — думал я.       В отместку я постриг ей карэ. Такая себе «месть», учитывая, что она сама меня попросила. Делать это обычными канцелярскими ножницами оказалось проблематичным. Криво-косо, но у меня получился шедевр, который потом исправляла Юлина подруга.       Вот мы идем на третий курс, празднуем первое сентября и вместе входим в новый учебный год. На моей памяти Юле тот год дался уж слишком тяжело. Появилось множество новых предметов, преподавателей, которые относились к студентам чересчур придирчиво. Я пытался поддержать ее, понимая, что больше ничего не могу сделать для своей девушки.       «Своей девушки» — это звучало так непривычно и приятно. Я очень старался быть хорошим парнем для нее, хотел сделать ее самым счастливым человеком на земле, чего бы мне это ни стоило. Никогда не мог подумать, что это желание может стать разрушительным.       Но это потом, а пока мы встречаем Новый год в Самаре вместе с ее родственниками. Мои папа с мамой уехали далеко на север и почти не писали, чему я даже не был огорчен, ее же семья стала для меня чем-то неизведанным. Они были похожи на тех, кого показывают в сериалах для контраста с неблагополучной семьей главного героя. Родители не в разводе и любят друг друга, живя душа в душу, старшая сестра с мужем — во взаимоотношениях точная копия родителей, младший брат идет на золотую медаль, бабушка, муж которой погиб несколько лет назад, жила в бывшей комнате сестры и отлично вписывалась в атмосферу домашнего тепла и уюта. Первое время я думал, что это слишком идеально, чтобы быть правдой, и пытался найти, в чем же подвох, но вскоре понял, что это просто нормальная семья, какой она должна быть.       Эти зимние каникулы могли бы стать самыми лучшими за последние годы, если бы не внезапная трагедия за день до отъезда. У бабушки случился инсульт. Скорая не успела.       «Но вечностью черной разлука обрушится вновь.»       Юле пришлось остаться в Самаре еще на несколько дней. Я тоже порывался сдать билеты и остаться рядом с ней в столь сложный для всей семьи период, но девушка запретила. Мне пришлось возвращаться на учебу одному.       Несколько дней превратились в месяц. Юля так и не объяснила мне, в чем конкретно причина ее задержки. То ли ей хотелось поддержать родственников, то ли были какие-то проблемы с документами, которые требовали ее нахождения в родном городе. И хоть я все понимал, это не мешало мне злиться. На нее за то, что не дала остаться, что так долго не возвращается, и на себя за то, что держу злобу на Юлю.       «Так почему же мы всё разбегаемся прочь?       Зная, в каком направлении наша любовь.»       После возвращения в Челябинск я заметил в Юле значительные перемены. Глаза уже не горели так ярко, как раньше, она не была такой же бойкой. Казалось, что-то умерло в ней, осталось в Самаре. Но она не стала менее прекрасной, я не перестал любить и поддерживать ее. И что немаловажно: чувствовал это в ответ. Тогда еще казалось, что все хорошо.       Во втором семестре мы стали видеться значительно меньше. Пропуск в месяц сказался на Юлиной учебе, и ей приходилось прилагать больше усилий над занятиями. Времени на меня у нее стало меньше. Мы виделись не больше двух раз в неделю, и чаще всего она была слишком уставшая.       Опять же, я все понимал, но не мог перестать злиться. Пытался оправдаться перед собой, что я гневаюсь не на Юлю, не на мою любимую Юленьку, а на сложившуюся ситуации, но не переставал все чаще и чаще отыгрываться на ней. Не раз происходили случаи, когда я начинал ссору без видимой на то причины или просто вел разговор с пассивной агрессией. Юля же никогда не отвечала мне тем же, предпочитая замять ситуацию или перевести разговор в нейтральное русло.       Что-то не то происходило в наших отношениях, и нам обоим это не нравилось, но в нас не доставало смелости и мудрости, чтобы как взрослые люди просто сесть и поговорить. И мы копили в себе все обиды и недоговоренности.       «Мы друг для друга давно стали как зеркала.       Видеть тебя и всё чаще себя узнавать,»       Казалось, с окончанием сессии мы преодолели самый сложный этап, все должно наладиться, но вскоре у Юли началась практика. Каждое утро она уходила в городскую государственную больницу и возвращалась поздно вечером уставшая и вымотанная. Единственные субботу и воскресенье мы могли проводить вместе.       Что-то изменилось в ней. То, что, мне казалось, должно было пройти через пару недель после возвращения из Самары, сейчас только набирало новые обороты. Она все меньше улыбалась, вид ее стал уставшим и скучающим, глаза больше не горели тем огнем, руки не заходились в хаотичных движениях во время разговора, ямочки на щеках не виднелись. И дело было не только в похороненной бабушке. Было что-то еще, что я не мог увидеть в силу пелены злости, нараставшей во мне.       В какой-то момент я с ужасом осознал, что стал видеть в ней себя. То, что я больше всего не любил в себе, сейчас представилось мне во всей красе. Это пугало.       Но я ведь люблю ее. Я готов на любые жертвы ради нее.       «Нитью незримой нас намертво сшила игла,»       Мы ведь связаны.       Август выдался месяцем свободным от практики, учебы и чего бы там ни было. Мы, наконец, могли проводить больше времени вместе, как и раньше. Только вот «как раньше» уже не получалось. Даже наша песня стала звучать грустно. Наверное, тогда мы начинали понимать ее смысл.       Четвертый курс. Последний. Но только для меня.       Этот учебный год запомнился мне хуже всего. Я корпел над дипломом днями и ночами, но все равно старался находить время для встречи с Юлей даже тогда, когда был на грани обморока от усталости. Свободная минутка — я тут же мчусь к ней на всех парах.       Возможно, те месяцы слились в моей голове в один бесконечный поток из-за отсутствия ярких событий. Новогодняя попойка, празднование моего дня рождения — это все события, что хоть как-то запомнились. Хотя нет, меня же грозились отчислить прямо накануне защиты диплома. Сам поражаюсь, как я допустил такое.       Мне не хватало тех двух-трех часов в неделю, чтобы насладиться временем с Юлей. Я знал ее расписание, знал, когда она находится в своей комнатке, которую уже ни с кем не делила, и приходил к ней именно в это время, пренебрегая личными парами и зарабатывая себе пропуски. Мы могли даже не разговаривать. Она делала работы по учебе, я либо занимался тем же самым, либо тупил в телефоне, либо пытался привлечь ее внимание и провести хоть какое-то время в диалоге или в каком-нибудь совместном деле.       Чаще всего мы сидели в тишине. И это уже было не то молчание, как по дороге от вокзала до дома в день моего признания, оно было наполнено грустью и одиночеством. В какой-то момент я не выдержал. Весна влияла на меня не самым благоприятным образом, — я пытался таким образом оправдать себя в своих же глазах, — и я сорвался на нее.       Не помню, в какой момент мы перешли на крик, не помню даже, что именно мы кричали друг другу. Вспоминая сейчас, я могу сравнить себя тогдашнего с ребенком, что так отчаянно просил внимание, вот только внутри ребенка сидел разрушающий монстр. И вот чудовище впервые вырвалось наружу, произнеся лишь несколько слов, но этого было достаточно.       Тогда и вскрылось то, что я вынашивал в своей голове уже долгие месяцы.       После выпуска я хотел уехать в Москву.       «Так больно когда города нас хотят разорвать.»       После произошедшего нам понадобилось несколько дней, чтобы обмозговать, устаканить все. В силу эгоизма, я считал себя правым. Ведь я так стараюсь ради наших отношений, стольким жертвую, а она даже не замечает этого, не ценит. Чудовище во мне полезло наружу.       А насчет Москвы, я даже не сомневался, что она поедет со мной. Может, не сразу, после окончания университета, а лучше уж вообще переведется в московский ВУЗ. Ведь я столько сделал ради нее, может же она пойти ко мне навстречу. Где та Юля, в которую я влюбился? Та, которая стремится к большему, к лучшему, которой все горы по колено? Та, которая горланит:       «Дайте мне белые крылья, — я утопаю в омуте,»       Как же глуп я был, что не заметил: она поет о себе.       Наша негласная пауза в отношениях продлилась дольше запланированного. Угроза отчисления и предстоящая сдача диплома заставляли постоянно переносить встречу. Еще чувство гордости, которое раньше я в себе не замечал, вдруг раздулось до таких масштабов, что не позволяло первым пойти на компромисс.       Юля оказалась умнее меня. Накануне защиты она написала с предложением встретиться, на что я согласился.       Интересно, что я не помню ни одной реплики из нашего разговора, даже общий смысл мне тяжело передать. Запечатлелось совсем другое. Под ложечкой сосет, дыхание тяжелое, в горле ком, тяжело говорить. И она. С огромными синяками под потухшими глазами, вся похудевшая, безэмоциональная, холодная.       «Через тернии, провода, — в небо, только б не мучиться.»       Голова была пуста. Даже сигаретный дым не мог наполнить ее. Возвращался я в общежитие килограмм на сто больше, чем выходил буквально утром. Настолько тяжелым стало для меня осознание всего, что происходило на протяжении последнего года.       Какой же я был придурок, какой эгоист.       Я настолько зациклился на идее «жертвенной любви», что не заметил, что никто и не просит меня идти на нее. Я не замечал, как Юля утопает в апатии, еле находя в себе силы на учебу, потому что думал лишь о том, какой я молодец, что сейчас рядом с ней. Я смотрел на нее, но не видел. Я уже не наслаждался временем с ней, мне нравилось быть жертвенным.       Я, я, я, я. Везде я. А как же она?       Она не просила этого, когда сидела почти засыпая, но все равно слушала меня. Ей не были необходимы эти дары с моей стороны. А ведь сам я даже не замечал, на какие жертвы она идет ради меня. Помню, после вечеров со мной на следующее утро я узнавал от общих знакомых, что она не спала всю ночь, просидела над конспектами. Но я был настолько слеп, что думал лишь о том, как это я жертвую столь многим, а она не может сделать того же.       Юля не хотела уезжать из Челябинска. Она была из тех самоотверженных людей, что желали быть хороши в своем деле, не вырываясь в столицу. В мечтах девушка всегда была профессиональным врачом, работающим для людей, спасающим жизни. Ей не нужны были большие города, слава, признание, покорение высот, не имеющих в ее голове никакой ценности. Как я не понимал этого?       Сейчас я уже не ищу правых и виноватых, мы оба в чем-то ошибались. Но тогда по дороге домой мог думать лишь о том, что я сам загубил свою любовь.       «Тучкой маленькой обернусь и над твоим крохотным домиком»       Я защитил диплом с отличием.       Выпускной прошел под песни Сплина, в те годы мы особенно любили его. Шампанское лилось рекой, я даже смог немного повеселиться с друзьями, хоть на душе скреблись кошки.       Кто я? Если взглянуть в паспорт, Вячеслав Андреевич Клементьев, в диплом — экономист, в душу — одинокий потерянный мальчишка. Вероятно, именно этот вопрос окончательно подтолкнул меня к переезду в столицу. Казалось, там я смогу ответить на него.       «Разрыдаюсь косым дождем; знаешь, я так соскучился!»       Эта история закончилась раньше, чем мне хотелось бы. Я уехал в Москву, устроился на работу, нашел друзей и подруг, но не смог избавиться от угнетающего чувства потери. Мысли о том, что все могло бы пойти иначе, не покидали меня ни на миг.       Я пытался начать новые отношения с понравившимися девушками, но каждый раз ловил себя на мысли, что ищу ее в каждой из них. У одной я видел искру глаз, вторая мило хмурила бровки, третья мечтала стать врачом и спасать людей, четвертая вечно теряла ключи… Но ни у кого я больше не видел такой улыбки.       С годами я смог пережить это. Взбирался по карьерной лестнице на нелюбимой работе, встречался с приятелями на выходных, пил по вечерам в пятницу, а на руке красовалась уже перебитая татуировка.       Я так и не смог найти себя. Я так и не смог найти ее.       «Знаешь, я так соскучился,»       Солист допевал завершающие строки.       «Знаешь, я так соскучился, »       Я утопал в большом кресле посреди пустынной комнаты, делая последнюю затяжку.       «Знаешь…»