Pretty when u cry

      — Вызов абонента. Скумбрия. В воздухе повисли длинные гудки, и Чуя выдохнул в небо сизый дымок. В низкое, свинцовое, темное небо, с которого медленно начинал накрапывать дождь. Иронично, что ему хотелось позвонить в такой момент именно тому, кого бы он всю свою жизнь и больше предпочел не видеть никогда больше. Забавно вот так — сидеть в какой-то подворотне и набирать номер, въевшийся намертво в подкорку, в три часа ночи, в самое темной время перед рассветом.       — Абонент временно недоступен, вы можете записать голосовое сообщение после сигнала, — отозвался приятный механический голос и следом — громкий писк, возвещающий о начале записи. Чуя знал, что на том конце радиоволны ему никто не ответит, иначе бы никогда в жизни не рискнул позвонить. Списать все на «случайность» уже бы не получилось — время, когда набранный номер можно было скинуть на алкоголь, усталость или что-то еще, уже давно прошло. Накахара был слишком взрослым для таких «ошибок».       — Черта с два ты меня не узнаешь, бинтованная сволочь. Даже не надеюсь, что однажды ты прослушаешь это сообщение, — щелчок зажигалки, и Чуя чуть слышно чертыхнулся: а толку ему было от этого огонька, если сигареты насквозь мокрые? — В общем… Черт, когда надо сказать правду, это так сложно, да? У меня не так много времени, а я тут в переулке яйца мну, как девственница на первом свидании. Пиздец. Хотел позвонить и сказать… мне жаль, что все так сложилось. И не думай, что однажды услышишь от меня это еще раз.       Сильнейший дуэт, как же. Созависимый, нездоровый, практически невыносимый. Чуя никогда не мог понять, как вообще родилась эта связь, привязанность, любовь. Да он даже не помнил, кто из них поцеловал другого. Кто первым взгрызся в чужие губы зубами, горячечно, неумело и яростно, когда ненависть, столь долго росшая отвратительным нарывом на душе, вскрылась, превращаясь в ядовитую, жестокую любовь двух недолюбленных в свое время подростков, искавших утешение и спасение друг в друге. Он никогда не были друг для друга «теми самыми», о которых поют в сопливых песнях, ни один из них не мог быть нежен друг с другом. Они учились друг на друге. Строптивые, гордые, злые подростки, у которых не было ничего за душой, что могло бы заставить их испытывать друг к другу что-то больше, чем отвратительно-невыносимая похоть.       — Не знаю, говорил ли я тебе когда-то, но ты был редкостным засранцем, Дазай. Хотя я тебе и похуже говорил вещи, и обратно ни одно из своих слов я не возьму, обойдешься. Но твои чертовы цветы я все-таки сохранил в память о том, что романтик в тебе не суициднулся окончательно. Интересно, осталось ли у тебя хоть что-то, что напоминало бы обо мне? Если ты внезапно проберешься в мою квартиру, можешь посмотреть. Третья полка, томик «Фауста». Тебе подходит роль Мефистофеля, — парень чуть слышно фыркнул и дернулся до пробравшей до кончиков волос дрожи. Интересно, что с ним сделали, что он сейчас едва может пошевелиться…       Не то что бы это был пышный букет роз, как в дешевых мелодрамах. Это была маленькая, невинная примула, полуоблетевший цветок с поникшей головкой, такой жалкий, практически мертвый, и где только Дазай ухитрился достать такое убожество, особенно посреди задания, наверняка выбирал самый жалкий, чтобы сказать потом, что он так напоминает самого Чую. Накахара просто почувствовал пальцы напарника за своим ухом, будто убирающие прядь, и только дома обнаружил в волосах чуть заметный цветок, лишь немного выделяющийся своим багрово-алым на фоне его рыжих волос, в тот момент мокрых и грязных почти до коричневого. Ему тогда так хотелось рассмеяться от какого-то непонятного ему самому чувства, похожего на пузырьки шампанского под кожей. А еще от собственного удивленного взгляда и слабого румянца на щеках. Он был похож на обычного подростка так сильно, что забывал, что в его нутре закрыт спящий гневный бог, а сам он — машина для убийств, предназначенная лишь выслеживать врага.       — Иногда я вспоминаю, что между нами было. Хм… Наверное, мне все-таки стоит это сказать. Спасибо, Скумбрия, даже если это было изящной ложью, я был счастлив. Спасибо, Осаму, и катись ты в ад. Может, в этот раз тебя там примут, — от сквозившей в голосе тоски самому хотелось пойти вздернуться, настолько это было жалким, как та самая дурацкая примула, пронизанная отчаянием в своем значении. Почему именно примула? На самом деле Чуя очень сомневался, что Дазай вообще знал про значение этого цветка. Он-то обучался у Мори и мог назвать примерно тридцать способов для каждой косточки в теле человека, которую можно сломать. А вот Накахара учился у Коё, которая помимо необходимых для убийцы навыков ему еще и немного искусства ойран передала, включая флористику и язык цветов. Зачем это проституткам и тем более на кой черт оно сдалось мафиози — парень уточнять не стал. Но от проклятого цветка до кончиков пальцев дрожь пробирала.       — Спасибо, что ты давал мне чувствовать себя человеком. И одновременно я тебя ненавижу за это. Довольно жестоко было потом уйти. После всего, что у нас было. Или же я страдал самообманом и думал, что между нами было хоть что-то значимое.       На кончиках пальцев — чужое дыхание, сорванное, похожее на скулеж. Жарко, невыносимо жарко, по вискам — капли пота, внизу живота — жесткая, болезненная пружина возбуждения. Дазай редко церемонился, когда дело касалось прелюдии, но уж к самому сексу подходил с таким терпением, что хотелось стукнуть его по макушке и попросить уже не обращаться с ним, как с фарфоровым. С Дазая станется войти в тело Чуи так, что искры перед глазами в созвездия сложатся, а потом лениво, долго вылизывать шею любовника, удерживая за плечи, обнимая так крепко, что рыжий и правда ощущал себя какой-то драгоценностью. Принцессой, как порой любил шутить шатен и неизменно получал за это подзатыльники. Осаму тратил преступно мало времени на подготовку, давая время ишь на необходимые процедуры, потому что «эй, Скумбрия, я все-таки не женщина, чтобы вот так вот совать, похотливое ты животное!» Но стоило Чуе сжаться вокруг члена кучерявой заразы, как тот будто затихал. Будто до этого момента ему каждый раз казалось, что Накахара куда-то денется, исчезнет, растворится туманной дымкой. Только так, забравшись почти буквально под кожу напарника, он будто обретал уверенность.       Каждый раз, когда Дазая пробивало на нежность, на глаза рыжего наворачивались непрошенные слезы. Он даже сам не знал, от чего они такие. Отчего хотелось мурчать, будто коту, и просить больше этой больной, ненужной никому нежности и ласки, подставляясь под медленные поцелуи, когда возбуждение кроет так, что хочется материться во весь голос. Хочется чувствовать под кончиками пальцев тонкие полоски шрамов и кривые, рваные звездочки огнестрельных ранений, когда чертовы бинты сползут в сторону, словно разошедшийся хитин у огромного жука. Хочется впиться ногтями в шершавые бинты, от прикосновения к которым продирают неприятные мурашки, и в бледную кожу, оставляя свои отметины на этом полотне чужих страданий. Осаму позволял это все, сводил лопатки, жарко и часто дышал в шею, оставляя на ней укусы и засосы, куда более бледные и яркие, чем если бы он действовал в полную силу, ведомый похотью и ненавистью.       В такие разы Накахара даже не ругался грязно во время секса, срываясь на стоны, по искренности граничащие с полным обнажением души, и Дазай двигался так медленно, что Чую выворачивало наружу, вскрывая без скальпеля, и казалось, что бабочки, поселившиеся в животе, берут в свои лапки дробовики и расстреливают органы этой болезненной, жестокой нежностью. Осаму был настолько бережен, что оргазм наступал не лавиной, а прибоем, накатывая волнами на берега сознания и стирая их в своих жадных объятиях, так похожих на те же, которыми укутывал чокнутый суицидник. Иногда хотелось съязвить, что прелюдии — это до того, как начинаешь непосредственно трахаться, но у Чуи никогда не поворачивался язык озвучить эту мысль: когда напарник был так нежен, хотелось только бормотать ненужные нежные глупости на ухо, зарываясь пальцами во влажные кучерявые волосы, чувствуя каждой клеточкой глубокие, медленные движения внутри, плавящие мысли, позвоночник и извечную броню из льда и ехидства. Рыжий бы соврал, если бы сказал, что не хотел бы остаться в этих объятиях навечно, и для него не было более ценных моментов, чем те, когда длинные пальцы очерчивали лопатки, притягивая ближе, а чужие, искусанные губы находили его собственные, целуя медленно, будто душу высасывая из Чуи, и только-только прошедший оргазм сменялся все той же омерзительно-беспомощной нежностью, до слез и тихих стонов в самые губы, вибрирующего ощущения в груди, где крохотная сингулярность взрывалась, превращаясь снова в сияющее солнце, чтобы затем опять сжаться до черной дыры. До следующего раза, когда Осаму не захочется ласки, бессвязного шепота в кожу и долгих поцелуев вместе с длинными, почти ленивыми движениями перед тем, как сорваться на частые, быстрые и жесткие, доводя их обоих до точки невозврата, но оставляя между ними расплавленную, будто мед, пьянящую вином нежность. Моменты откровения, которыми не хотелось делиться ни с кем, вскрытые души, прижатые друг к другу в поиске счастья. Накахара знал, что никогда и ни с кем у него не будет ничего подобного, даже близко, сколько бы потом женщин или мужчин у него ни побывало в постели — а он скептически сомневался, что они с Дазаем будут всегда вместе. И он хотел думать, что и для самого Осаму это все хоть что-то значило.       Он так думал до момента, когда Дазай ушел. До момента, когда сам увидел снова теперь уже не мафиози, а детектива, с сиянием в карих глазах, улыбкой на ярком, счастливом до умопомрачения лице и новым напарником бок о бок, радостным и влюбленным, казалось, по уши в своего «семпая». Именно в тот день Чуя открыл самое дорогое вино, которое у него было, и оно оказалось слишком горьким и пресным по сравнению с выжженными клеймом на коже поцелуями нежности и откровения. Но на утро парень ничего не помнил — и слава Богу. Потому что истерзанные в кровь руки в попытках вытащить чертовых бабочек из-под кожи вместе с фантомным ощущением чужих пальцев и губ — это уже по части бинтованного суицидника, но никак не жаждущего жить и гореть всей душой Накахары.       — Я видел тебя с этим тигренком… Ацуши, — слова давались с трудом, Чуя честно старался не всхлипывать, но это воспоминание… — Надеюсь, ты нашел в нем то, чего так не хватало тебе во мне, — горло душил смех пополам с судорожными, нервными всхлипами, но истерика лишит его всех сил, если поддастся. — Береги пацана, если любишь. Даже ты его не заслуживаешь, сволочь кучерявая. Береги его, иначе я тебя даже с того света достану, мразь.       — Почему ты решил, что я вернулся ради тебя? — голос Дазая звучал так весело и удивленно, что хотелось врезать со всей дури. Смазать эту улыбочку на его лице, превратить в кровавое месиво. Да только рука… не поднималась. Нога бы поднялась, наверное, если бы сейчас этим смехом Чуя не был пригвожден к земле. Отчего-то такой веселый смех полосовал сердце, будто кошка когтями впилась и раздирала, играючи, нежную плоть.       — Ты о чем? — удивленно переспросил Накахара, чувствуя, как по позвоночнику дернуло колючей проволокой, перехватывая дыхание.       — О ком. Я здесь ради Ацуши, — так вот какая она, надежда, которая только что упала к ногам хрустальным осколком… Рыжий развернулся на негнущихся ногах, маскируя отчаяние за гневом. Кажется, достаточно удачно, чтобы этот чертов манипулятор не догадался. Или как минимум сделал вид, что не понимает, лишь доказывая, что все это было игрой. Растоптанное в звездную пыль сердце скрипело под подошвами хрусталем и гравием, когда эспер приблизился к своему врагу.       — Ацуши, значит… — выплюнул он в улыбающееся лицо, такое уверенное, что пальцы сводило судорогой. И Чуя внезапно осознал, что даже не злится, ему почти все равно, будто сразу же в душу вкололи огромную дозу анестетика. Он знал, что когда шок пройдет, то парень полезет на стены, царапая их, будет сидеть в обнимку с бутылкой и выть, будто раненый зверь. Но сейчас, когда контрольный был уже сделан, парализованная душа еще не осознала, что умирает, и в синих глазах крошево льда да синий огонь ярости.       Он порой наблюдал из теней за этими двумя. За тем, каким восторгом горят глаза мальчика-тигра, когда рядом с ним любимый семпай. Даже Акутагава не был так счастлив, когда Дазай находился рядом и удостаивал его хотя бы кривой усмешки. А этой беловолосой мелочи его бывший любовник улыбался так тепло и широко, что Чуе хотелось вскрыться от боли. Почему именно он? Почему не… Впрочем, в какой-то момент Накахара даже понял. Примерно по той же причине Осаму выбрал Одасаку, по ней же бросил самого рыжего. Свет. Тот самый неприкрытый, яркий свет, который излучали эти двое, чистота и яркость. Мотылька в лице бывшего напарника влек свет, будто большая, теплая лампа могла согреть крылья этой чудовищной моли. Чудовищный бражник с изображением «мертвой головы» на спине обожал свет, будучи сам сотканным из тьмы. А света в самом Чуе практически не было. К чему тянуться к своему такому же «черному» напарнику, когда есть такие «маяки»?       — Мне все еще больно, потому что ты так легко… сдался, Дазай. Так легко позволил всему рухнуть. К черту всю твою Мафию, твое Агентство, да плевать, слышишь? А, точно, это запись, — дыхание перехватило, и Чуя закашлялся, сплевывая на мокрый асфальт. Сил убрать с лица волосы уже не было, руки практически не слушались уже, и Накахара с неудовольствием отметил, что пальцы слабо занемели. Если бы он держал сигарету, то наверняка бы и не почувствовал, как кожу обожгло бы.       — Я все еще по тебе скучаю, тварь ты кучерявая. Извини, кажется, я исполню твою мечту раньше тебя самого. Было бы здорово напоследок тебя увидеть, но жизнь скупа на хэппи-энды для таких как я. Надеюсь, ты однажды ... станешь счастливым, — перед глазами плыло не только от лезущего в глаза ливня, даже и не думающего прекращаться, но и от слез. Боль постепенно затихала, и Чуя провожал безразличным взглядом дорожки крови, вытекающей из его тела. В этот раз даже Арахабаки сдался, оставляя свой сосуд без привычной регенерации. Или же это способность чужого эспера так повлияла на него, что он не мог регенерировать? На самом деле, ему было все равно. Раньше для Чуи такое было просто как царапина. Но он лежал под ливнем в грязной подворотне, со слезами на глазах от боли, и последний, кому он звонил, давно сломал сим-карту с этим номером. Последнее послание в никуда, его последний, искренний крик о помощи, больше напоминающий молитву о прощении. Вытекающая из тела кровь из нескольких пулевых, в грязном переулке, под ночным ливнем, сделала его слишком равнодушным, смирившимся со всем. После ухода Дазая Чуя не слшком-то и стремился жить дальше, так, по инерции продолжал, не торопя события и не призывая костлявую раньше срока. Кажется, сегодня тот заряд, который придал ему Осаму, закончился. Давно пора было.       Сознание медленно меркло, и когда электронный голос оповестил обо окончании записи, у Чуи хватило сил только ткнуть уже совершенно ледяными пальцами в «отправку», чтобы на автоответчик слетело сообщение, маленькая исповедь даже не человека. Несколько минут беспомощности и беззащитности. Он мог позвонить Мори, мог добраться до Йосано — неважно, каким способом или образом. Он мог спасти свою жизнь, но отчего-то в голове возник будто бы кадр из их прошлого, не такого далекого.       Улыбающийся Осаму до неприличия красив, когда его улыбка действительно искренняя, яркая и светлая, и Чуя готов был ей любоваться, затаив дыханием. Будь он художником, он бы с удовольствием зарисовал эту улыбку. Ее хотелось сцеловать с неприлично раскрасневшихся губ, глядя, как в глазах цвета виски и кофе плещутся яркие звездочки счастья, распробовать, каково счастье на вкус. Яркий, настолько, что у Накахары глаза слезились, будто он смотрел прямо на солнце. Ослепительно красивый. К тому времени Дазай уже был в Агентстве, и рыжий не мог не признавать, что тому было намного спокойнее среди этих светлых мотыльков, чем в темноте Мафии. Наверное, потому он никогда не поднимал вопрос о возвращении блудной овечки обратно в волчье логово.       Как хорошо, что последнее, что он видит в своей жизни, — это счастливая улыбка его любимого Неполноценного человека. И все же хотелось вновь поцеловать его, хотя бы напоследок…       Дазаю сегодня совершенно не спалось. Казалось, что весь мир слабо трещит по швам, разрывается в осколки, ломается вместе с раскатами далекого грома. Брюнет никогда не был чувствителен к капризам погоды, но отчего-то бушевавшая чуть в стороне от Йокогамы гроза вызывала у него иррациональное желание выть в небо. Скулить, словно побитый пес. До рассвета оставалось всего ничего, когда он взял в руки свой старый телефон, тонкую черную «раскладушку» с сим-картой, давность которой соизмерялась его прошлой жизнью. Он так и не выбросил этот давно устаревший девайс, и вообще чудо, что этот тонкий и когда-то бесценно дорогой шедевр инженерной мысли работал до сих пор.       — У вас одно непрочитанное сообщение, — мурлыкнул смартфон голосом электронной помощницы, и сердце у Осаму оборвалось, стоило услышать это знакомый до последней скрипучей нотки голос, смертельно уставший и перекрываемый время от времени звуками ливня. Того самого, который вот уже несколько часов полосовал Йокогаму косыми холодными струями, нагоняя тоску и невероятное ощущение беспомощности и замкнутости. Такой ровный, спокойный голос, что можно было бы задремать под него. Если бы не чудовищный смысл записанного. Накахара прощался с ним, неумело, неловко, но спокойно, будто ему и правда ничего больше не оставалось. Делая неверные выводы насчет Ацуши, пусть и пропитанные искренней заботой и беспокойством за счастье Осаму. Прощался с такой открытой душой, будто и правда не надеялся, что кто-то однажды его услышит. Как прощаются на грани смерти.       Неполноценный вздрогнул от осознания страшной правды. Это и была предсмертная записка, замысловато-современная и не предназначенная, чтобы ее нашли и услышали, спонтанная, потому что ее отправитель и не думал вот так легко и внезапно умирать до этого мгновения, отправленная тому, о ком думал рыжий эспер в свои последние минуты. Сообщение было отправлено… не так давно? Хлопнула входная дверь. Дазай обязан был успеть, любой ценой.