stitches

грубоватые пальцы скользят по свежим ещё ожогам, по кровящим ранам и неприятно ноющим синякам. му цин даже сквозь чужие перчатки чувствует вечные мозоли и хочет потребовать позвать се ляня... да хоть кого, на самом-то деле, лишь бы с ним наконец-то обращались аккуратнее. и молчит. смотрит незаинтересованно куда-то в потолок, не отвлекаясь на ругань фэн синя, попросту принимая её за привычный звуковой фон. почти безопасный. а фэн синь, на самом-то деле, готов ему лицо разбить в такое же яркое алое месиво прямо сейчас, после оставив застывать до подсохшей корочки, но непонятное сочувствие и чувство вины останавливает. его касания особо нежными не назовёшь, но и му цин — далеко не фарфоровая ваза. они столько раз дрались, что он может быть точно уверен, что тот не рассыплется от подобных касаний. му цин поджимает губы от боли. всё ещё молчит, позволяя обрабатывать свои раны. такие глупые, на самом-то деле. они в кои-то веки не ругаются и не стараются друг друга задеть — почти историческое событие. потому что и задевать-то дальше некуда, и злить нечем. да, поводов только прибавилось, но они удивительно непривычно не обращают на это внимания, хотя ещё неделю назад разгромили бы и монастырь, и ещё парочку домов, пока не выплеснули бы агрессию окончательно. фэн синь ругается, конечно, но исключительно на его раны, да и то как-то почти лениво. му цин фыркает. почему-то за ту сомнительную исповедь стыдно становится, хочется как-то оправдаться. — я... фэн синь в этот момент поднимает голову и смотрит на его окончательно потрескавшиеся кровящие губы как-то так, что «заткнись» в его взгляде буквально читается огромными яркими иероглифами. и му цин всё-таки затыкается. только в потолок уже не смотрит. — ты всегда был нашим другом, идиот. — привычно грубовато фыркает фэн синь, выглядя при этом так, словно от того, что сказал это, он вот-вот начнёт блевать кровью и выкашляет собственные лёгкие вдобавок. му цину бы продолжить молчать, но он так никогда не умел. — что-то не очень похоже было. — язвит он и едва заметно морщится от боли. фэн синь на это только хмыкает себе под нос, почему-то ничего не отвечая, но касаться старается осторожнее. когда му цин наконец-то перестаёт ехидничать и засыпает, с тщательно обработанными ранами и обезболивающей настойкой, влитой почти насильно, фэн синь всё-таки вздыхает с облегчением. теперь можно выйти на улицу. теперь можно расслабиться. а потом морщится и сам, стягивая перчатки с собственных ладоней. там пузырится россыпь ожогов и засохших брызг крови, и отдирать всё это великолепие — удовольствие не из приятных. обезболить бы, но он решает, что божественная регенерация с этим справится прекрасно, а сам фэн синь от этого точно не рассыплется. в конце концов, последнюю лечебную мазь он без малейших колебаний нанёс на чужие раны.