Каждый хочет быть моим врагом

      Он вырос один. Всю жизнь был один одинешенек. Мать и отец… помнит ли он их? Конечно помнит, как он забудет таких ярких безликих личностей.       Дазай, самая дорогостоящая фигура на шахматной доске мафии. Дорогостоящая и в материальном плане, и в моральном. Скольких нервов сотрудничество с Дазаем стоило Накахаре Чуе. Шатен, вскоре, после попыток приструнить его другими членами мафии, решил, что работает один, пока не будет острой нужды. Просто так, сам решил. И никто его решению не перечил. Себе дороже ему перечить.       Осаму рос, видя кровь, разрушения и боль. Он привык к крикам, к обзывательствам и пыткам. Привык с того самого момента, как его отец запинал мать до смерти, за то, что вместо поила, купила своему сыну рубашку. Юноша прекрасно помнит, как рыдала его мать в агонии, захлёбываясь своей собственной кровью, а он не кричал. Осаму молча смотрел на то, как умирает его мать из-за его рубашки. Отец бы его убил, если бы он просто промычал, что уж говорить о «закричал». Даже представить страшно.       Хотя, нет, не страшно.       Дазай ненавидит людей. Его карие глаза, почти чёрные, кажутся грязными. Они такие же грязные, как бутылки от пива. Пива, к которому Осаму питает отвращение. Не из-за вкуса, нет, что вы… из-за отца, который пах пивом.        Маленький Дазай, убивший своего отца, запихав уроду в глотку около 5-ти кухонных ножей и 7-ми вилок, а также один штопор, с самого детства был частым посетителем баров, где и началась его нелюбовь к этому напитку. Ноги принесли мальчика в бар. Старый кабак, где смеялись и шутили пьяные туши, от которых воняло сигаретами, а один их вид вызывал глубочайшее чувство тревоги и отвращения. Жаль, что Осаму испытывал лишь отвращение. И жаль, что ему негде было согреться, дома вонял гниющий труп, а на улице холод.       Конечно, пьяным в дрова мужчинам не было дело до 9-ти летнего пацана, даже с учётом того что он по уши в крови. Где-то за столиком напротив барной стойки- мужчины запевали песни, своими пропитыми голосами растягивая ноты практически до невыносимого шума. Кошачий оркестр. Дазай сел за столик, смотря пустыми глазами куда-то в пустоту, даже не дёрнувшись, когда бармен спросил его о чем-то. Если читатель склоняется к мысли о том, что вопрос был о родителях или ужасном происшествии, спешим огорчить.       — Чего налить? — с усмешкой спросил бармен, окинув мальчика таким же насмешливым взглядом, в котором, тем не менее, было место и уважению. Зайти в бар будучи ребёнком — поступок смелый.       Карие глаза взглянули на него, полностью пусто, казалось, в этой коричневой массе, именуемой радужкой, затерялась эта черненькая точечка-зрачок. Не глаза а зыбучие пески. Болото Точно, болото.       — Мать любила виски. — издавая минимальные усилия чтобы прошептать, шевелит губами маленький Дазай.       — И это всё? — звучит приятный, но очень холодный голос откуда-то слева, и взрослый Осаму резко разворачивается. Вздернув головой, он наткнулся на силуэт молодого худощавого мужчины его лет, или старше, пациент и сам не знает, сколько лет его психиатру. Или психологу, кто он там…       — Да. — отвечает шатен, поднимаясь с мягкой ложе, на которой лежа высказывались пациенты психиатрической клиники, в которую Дазая пихнули буквально пинком под зад. Как шавку, унизительно. Наверное унизительно, шатен понял, что ему плевать. «Унизительно» — понятие зависяшее от социальной массы, а он от неё не зависит.       — Ты говоришь об этом часто, Дазай, но говоришь только из-за того, что тебе приятно описывать смерть родителей. — удивленно, и тем не менее также уравновешенно отвечает ему психоаналитик. Японский язык гибкий, но даже в идеальном произношении, Осаму улавливал некоторые русские особенности речи своего врача.       Уголки губ кареглазого медленно растянулись в устрашающей и какой-то глупой улыбке, в которой от упоминания в одном предложении «смерть» и «родители «, заиграло немалое удовольствие и восторг, коим Осаму всегда был обделён в обычные момент жизни.       — Скажи, тебя ведь нередко заклинивает. — перекидывает ногу на ногу обладатель малиновых глаз, которые по степени ужаса не уступали мертвым глазам Осаму. — Ты выстрелил в труп 10 раз, а тебе было 15. Сейчас, ты не брезгуешь вырвать жертвам мафии глаза голыми пальцами, или выпороть их до такой степени, что кишки сами полезут наружу. — с теплой улыбкой произносит психоаналитик, соскученно и спокойно махая носом своего ботинка.       — Мори-сан часто ругается на меня. Поэтому и записал сюда. — отвечает Осаму. В его голосе нет сожаления или обиды. Ему не горячо, не холодно от того, что он попал сюда на сеансы по средам.       — Он обеспокоен твоим состоянием, как думаешь?       — Он обеспокоен жалобами слизняка. — совершенно без злобы произносит Осаму, ложась поудобнее на кушетке, наконец уводя взгляд от Фёдора на свои забинтованные руки. Нет у него мысли, что кто-то о нем переживает. И не будет.       — Накахара Чуя, верно? — склонив голову набок, с приятным гортанным произношением, спрашивает Достоевский.       — Ты запомнил с первого раза, кот. — отвечает Осаму, замечая звуки и грацию Достоевского, что уж больно напоминала ему котов. В целом… коты лучше чем собаки, и на этом контрасте можно расположить к себе.       — Стоит отметить… он тебе интересен. — прижимает палец к бледным тонким губам Фёдор. — Ты неумело проявляешь к нему симпатию, как коллега к коллеге, хотя хотел бы перейти на новый уровень, «друзья», верно? Однако… у тебя есть несокрушимый барьер, из-за которого ты относишься к нему с колкими насмешками, и думаешь, что не замечаешь, как можешь этим обидеть.       — Он не обижается. — издает твёрдо и уверенно Осаму.       — Я вижу. И я знаю. Но ты хочешь его обидеть?       Дазай отпускает Бинт, который он расковырял на своей руке. Лента, которая немного посерела от носки за день, выпала из перевязки и теперь болталась перед носом.       — Когда человек, — отводит взгляд в сторону Фёдор, чуть подвинувшись корпусом в сторону пациента, — не вызывает симпатии, он старается сделать всё, чтобы вызвать хоть какие-то эмоции, реакцию. Даже негативные. Этого становится мало, ты хочешь остаться в его памяти. Задеть самое сокровенное, внутри, глубоко. — щурит аметистовые глаза Фёдор. Его и без того хищным взглядом овладевает какая-то мимолетная жадность, которая выглядит как интерес к ёлочной игрушке, не более чем «чуть больше чем безразличие». Взгляд самого Дазая, хотя нет… другой, и от того, Фёдор не надоедает.       — Я хочу убить его.

Шум. Шаг. Коридор. Машина. Коридор. Дверь. Его комната.

      Сеанс закончился быстро, а возможно он шел долго, просто, Осаму не уследил за его окончанием, потому что ему было неинтересно. Его психиатр общается с Коё, пока Осаму шарпает в собственную комнату, где стоит тяжелый запах. Он не любит проветривать помещение. Холодно, да и запах машинного масла с улиц не прельщает. Дазай перепрыгивает через горы скинутой на пол одежды и пустых бутылок, приземляясь на кровать, вокруг которой царил Бардак. В 17 лет, он живет в полном пиздеце, который можно назвать комнатой с большой натяжкой. Тут всегда темно, накидано, загружено, он не открывает штор. Озаки, которая должна его покровительствовать, закрыла на это глаза. Она закрыла глаза даже на мимолетный момент курения в жизни шатена. Выходец мафии курил всего неделю, а потом бросил, потому что ему это неинтересно. Ему почти всё, неинтересно.       Однако, запах сигарет ему пригрелся. В комнате где-то на столе находилась пепельница, на которой остались окурки и пепел, который Осаму не убирал. Он ничего не убирал. Не было сил.       Просто не было. Даже желания, как такового не было, и в целом, все устраивало. Отсутствие интереса ко всему, имеет свои преимущества. Например: полное отсутствие брезгливости у Осаму. То, что Чуя называет свинарником, для Дазая — среднестатистическа спальня. Федор сказал, что у него депрессия. Дазай запомнил, но не услышал.       «Тебе хочется выстрелить» — отголоском проносится в голове, и Осаму дергается, зажмурив глаз, чем вызвал у, заметившего это, Чуи вскинутые в удивлении брови.       — Снова? — хмурится рыжий. Не со злости или раздражения, а от недоверия и попытки понять. Наверное.       — Голова болит. — отвечает Дазай.       — Тц. — не стесняясь проявления высшей степени раздражения и недовольства, цокает Накахара. — Потому что живёшь на помойке, которую не проветриваешь. У тебя тухлятиной там воняет. — вздёргивает рыжей макушкой Чуя.       Наплевать. Наплевать ровно до того момента, пока Осаму не узнает, что Накахара желает уйти из мафии. Теперь уже и этот разговор, становится важным. Хочется в себе покопаться. Может даже убраться.       — Тебе не плевать?

— Мне всё равно.

      — Синонимы.

— Я убью его.

      — Не убьешь, ты слабак и ничтожество.       — Дазай-сан. — выводит его из раздумий чужое боязливое прикосновение, на которое Осаму ударяет чужую ладонь, чем вызывает у побеспокоившего болезненое «ай!».       За шлепок по руке Кёки, шлепок равный по силе получает и шатен, от Озаки. Щека горит, и быстро краснеет, от прилива крови. Осаму не вздрогнул.

— Взорви его машину.

      — Слишком просто, за побег я вырву ему язык.

— Не сможешь.

      — Не смогу.       Соглашаются.

***

Зеркало. Ванная.

      Зеркало грязное. Его лень мыть. У Осаму собственная ванная. Воспитанник Огая получил подобие квартиры. Заслужил, наверное.       Такой же участи удостоился и Чуя. От всплывшего в памяти имени к рукам приливает раздражение и огонь. В следующую же секунду, они вылились в удар по раковине. Осаму смотрит в отражение. Не любит он на себя смотреть. Весь дергается. Глаза черные, что по цвету, что по обводке в виде «мешков». Уголок губы вздрагивает постоянно. Бровь скачет, нос курносится. Это кажется смешным.       — Мне не нравится эта игра. — Да что ты?       — Это по-детски. — Тебе стыдно перед собой?       — Мне не стыдно. — Ты обманываешь себя, мальчик мой.       Уголки губ задрожали, словно внутри тела боролось сразу два человека. — Второй голос мне не нравится. — А мне первый нравится, очень даже.       Бровь дрыгает нездоровым и неестественным путём.       — А кто управляет нашим телом? — Ох-ох-ох! — радостно произносит 10-ти кратным эхом перед тем, как фраза устаканится в голове. — Ты уже признаешь себя как «нас»?       — Иди к черту, я не больной. — Ты прав, ты особенный. -мягким шепотом звучит эхо. Голова разболелась от этого спора с самим собой. Осаму начал играться с самим собой очень давно. В лет 11, когда никого не было рядом. Когда Озаки его била за осанку, манеры, а Мори заставлял обучаться стрельбе. — Помнишь, как ты меня придумал?       — Я дал волю своим размышлениям. Мне проще раскидать это на два лагеря, истинное- я, а ты что-то другое. — Истинное? Я тебя умоляю, если бы ты был истинным, ты бы не ненавидел себя. Ты покровительствуешь над мыслями, я над внешностью и образом, и поэтому, ты пугаешься своего внешнего вида.       — Достоевский, перестань. — Дазай пьян.

***

      — Почему перед глазами мелькает женщина с карэ? — запрокидывает голову назад Дазай. Он по долгу часов вот так вот лежит. Долго, мучает себя. Достоевскому нравится. — Ты про доктора Йосано, твоего психиатра?        — Кого? — морщится Осаму, спрашивая это шепотом. Это странно, в комнате вроде бы и тихо, и слышен только шепот Дазая, но в то же время, где-то он слышит голоса он не понимает где и как. Этот голос внутри или он где-то на подсознании. Как он понимает, что этот голос есть? Он его слышит, или читает буквы? Но в голове его нет. — Ах, да. Йосано, женщина, с которой ты никогда не разговаривал. Ты лежал у неё на сеансах, и подгонял её образ под Фёдора Достоевского.       — Фёдор мой психиатр, не дури меня. — Дурить тебя, занятие неблагодарное, у тебя и у самого это отлично получается.       Осаму хмурится. Ударяя себя по лицу, пока голос внутри смеется, и извиняется. — Федор, придуманное тобою имя для меня. Ты никогда не называл его будучи трезвым, ты думаешь что я «твоя тень» и думаешь, что контроллируешь свои мысли и тело, но это не так. Имя не может взяться просто из неоткуда, как и образ того, кому ты дал имя «Достоевский Фёдор».       — То есть? — У Йосано темные, черные как смоль волосы до плеча. Карэ, как ты выразился. У неё аметистовые глаза. Они ярко-малиновые, с теплым оттенком, но ты запомнил их более холодными, фиолетовыми, так как при первой встрече не разглядел цвета. У неё бледная кожа, приятный мурчащий голос и нежные руки, помнишь?       Дазай морщится, вновь принимаясь отвечать шепотом, чтобы было проще разобраться в этом диалоге и не мешать кашу.       — Руки? — Ты плевал на правило о запрете связи пациентов и врачей. Ты держал её за руки, и сегодня, она пришла чтобы расторгнуть твои походы в больничку.       — А почему Фёдор? Почему не Йосано, почему я смутно помню её образ? — Она тебе интересна, но… ты даже не заметил, насколько быстро тебе стало скучно сидеть там по много часов. Ты говорил сам с собой, а она слышала молчание. В конечном итоге, ты подогнал под её образ что-то, что отдалённо напоминало бы тебя, и именно поэтому, ты помнишь Йосано как кого-то, кого зовут «Достоевский».       — Я сам себя обманываю? — А ты только сейчас заметил?       — А она этого не знала? — Ты хотел рассказать, но не рассказал.       — Почему? — Потому что Фёдор и так об этом знает.       Дазай издает характерное громкое цоканье. Второй голос в голове это Фёдор, или темная тень, с которой он проводил сеансы. Разговаривал с самим собой, немного меняя образ…       — Он был красив. — Еще бы. По образу и подобию Акико Йосано, прелестнейшего и жесточайшего одновременно существа. Она была похожа на кошку.        — У неё больше личностных границ, она грациозна… ощущение такое, что она не привязывается вовсе. — Ты по этой самой причине не смотришь на мужчин, заметил?       — В том смысле? — Они по ролевой модели похожи на собак. А женщины на кошек.       — Но Фёдор мужчина. Он моё отражение. — Верно. Мужчина, полный романтизированной тобою же женственностью, и убийственной натурой кисы.       — Отвратительно. — Ты сам очень женственнен, вот только никто об этом не знает. Для других ты машина.       — Я убью тебя. — Шатен поднимается на кровати, потянувшись за лезвиями. — Я люблю тебя.

***

Шаг. Еще шаг.

      Коридор совсем черный без освещения. Как хорошо, что Дазай помнит все закоулки наизусть. Каждую расположенную под подошвами плитку, по которой он бьёт каблуком. В кромешной тьме он «видел» идеально. В темноте — чувства человека обостряются. Осаму чувствовал спинным мозгом каждое движение, все вокруг. Он подходит ближе, хватаясь за ручку двери. Потянув за нее, шатен прикрывает глаза, когда с дверного проёма полился мягкий свет. Мори работает ночью.       — Дазай? — слышится соскученный, даже в какой-то мере раздраженный вопрос, пока Осаму не проявляя никакой реакции на оклик, шагает вперёд к чужому столу. — Ты поздновато. К чему такой визит?       Он вытягивает из-под бока пистолет, на курок которого нажимает с недюжей силой, выстреливая в спинку чужого стула. Следом за первым выстрелом, прозвучал и второй. Свинцовые пули проткнули спинку насквозь, и послышался шлепок о пол.       Что произошло дальше, смутно помнит он. Карие глаза заполонила пелена, и очнулся Осаму лишь тогда, когда пистолет использовался в роли дубинки, и им отбивался быстрый и жёсткий ритм. Еще позднее, Осаму понял, что не он избивает босса. Эти занимается кто-то рядом. Какие-то люди, которые не были согласны с решениями Огая.       За спиной Дазая, вокруг него организовали культ, как вокруг нового главы мафии. Осаму об этом не знал. Он по своей воле пришел пристрелить Огая, за упущение Накахары в лапы " правосудия», но всю вину переписали на парочку рядовых. Скорбь закончилась сразу после того, как на гроб полетела первая горсть грязи. Осаму, которому накинули красный шарф бывшего главы, смотрел на гроб не то что с безразличием. С завистью. Огаю хорошо, он больше не мучается. Он не живет, сейчас, он освобожден и не будет каждый более трястись о том, что Осаму его свергнет. Откровенно говоря, и перед смертью он об этом мог бы и не переживать, ведь убил его не Дазай, а люди, которые были за спиной парня.       — Какое же упущение для мафии. — вздыхает, стоящая рядом Коё, прижимая один рукав кимоно к фарфоровому лицу, а другой рукой, прижимая к себе за плечо стоящую впереди Кёки.       — Он упустил его. — Кого его? Чую? Будто бы тебе от этого плохо.       Осаму прикрывает глаза, пока Коё негромко вздохнула.       — Ты будешь хорошей опорой для мафии, Дазай. — вздохнула женщина, с какой-то нечитаемой тоской глядя на юного лидера. — От того мне и страшно. — прошевелила губами она. Осаму ужасен как глава. Он кошмар каждого живого человека, как один из представителей, но как лидер… Мир точно сгорит.-        — У нас сегодня встреча, прошу, привели себя в порядок. — вздернула головой Коё, на что Осаму кинул взгляд на бинты. Они серые, почти коричневатые. Они стянулись, надо перебинтовать. А раз будет перебинтовка, придётся помыться.        — Русские мафиози сулят нам неприятностей, Озаки-сан. — холодно произносит шатен. — Тебе интересно кто там будет, не прикидывайся.       — И прекрасные перспективы на сотрудничество, юный глава. — дополняет Озаки.       — Не называйте меня так. — Да, построй из себя не пойми что, ты это любишь.

***

      Голос в голове подозрительно затих. Дазай даже почувствовал себя немного некомфортно от того, что не слышал его так долго. Так привык к нему, аж странно слышать мысли одной направленности и не спорить с самим собой. Хотя… не исключено что он увидит Фёдора в лице миловидной девушки из русской мафии. Хотя, многовероятно что в её лбу поселится свинцовая пуля. Чтобы не мучаться. Вдалеке по ту сторону коридора послышались разговоры на неизвестном языке. Язык и говор звучат очень твердыми и жесткими, по сравнению с нежнейшим произношением японского. К тому же, агрессивное звучание с потрохами выдавало их русскоговорящих партнёров.       Дазай идет в сопровождении Озаки, в то время как сам рассматривает знакомые ему с отрочества стены и пол, пока в один момент не натыкается на пары ботинок. Его взгляд зацепился за клоунские ботинки с не менее причудливыми брюками. Черно-белая вертикальная полоска. Осаму пробегается взглядом по остановившейся фигуре и натыкается на блондинистого мужчину с длинной косой где-то до лопаток. Кое здоровается, а за ней и остальные. Дазай соскученно глядит на чужие одежды, и особо не слушает тошнотворные знакомства. Он улавливал русский очаровательный акцент. Голоса мужчин ему были неинтересны. И были бы не интересны, пока его не коснулась Коё, заставив поднять апатичный холодный взгляд.       Коричневые глаза встречаются с малиновыми кровожадными глазами холодного подтона, от чего Дазай замирает. Образ Достоевского на яву. Эти глаза, бледная кожа, его волосы… Дазай непромедлительно высовывает из-под бока пистолет, дуло которого смотрит на «Фёдора», пока тот премило молчит. Его нет, он пропал и вовсе. Брюнет на которого направили оружие обыкновенно, но не без заинтересованности взглянул на дуло, и тоже достал пистолет, словно в ответ. Револьвер смотрит на Дазая, едва касаясь его лба, пока окружающие их люди смотрели в удивлении, страхе. Конечно, когда человек просто так наставляет дуло, это вызывает вопросы. Тем более, на босса русской мафии.       — Дост-кун! —       — Николай, если хоть одно недоброе слово опрокинеться с твоих лживых уст в сторону этого прекрасного создания, я лично выстрежу тебе язык. — мягко улыбается брюнет, смотря на Дазая, так тепло, так ласково. Его глаза жадные В них танцуют черти, а губы несмотря на холодность, извивались в мокрой улыбочке. Это даже слегка неприятно, настолько интимного характера взгляд словить на себе.       Дазай смотрит не хмурясь. Его лицо пусто, а глаза широко распахнуты, и лишь Фёдор ухватывает эту растерянность шатена. Дазай потянул пистолет чуть ближе, и его кончиком приподнял черные волосы, от чего Достоевский украдкой усмехается.       — Даже не отреагируете? — изгибает бровь русский, когда Осаму игнорирует вновь. Шатен убирает пистолет, обронив сухое извинение, под взгляд Николая, как он понял, который, явно желал вспороть ему живот за такое обращение с обладателем аметистовых глаз.       — А вы ждете ждете реакции?       — Не так сильно, как жду рассказа об убийстве ваших родителей, в очередной раз, проведя свидание в твоей спальне. — ухмыляется он, пока Осаму застывает на месте, склоняя голову набок, опусаая пистолет.       — Дьявол Достоевский. — Фёдор украдкой усмехается, словно флиртуя.