двойной тариф

Кацуки раздраженно ведет плечами и откидывается на спинку дивана. В баре душно, шумно, а еще пахнет. Вернее даже воняет, чужими феромонами, хоть в нос чеснок засовывай, все равно блять всех их будешь чувствовать. Бакуго касается рукой зудящих желез у основания шеи, грудь неприятно болит и подступающий жар трудно игнорировать… В баре воняет… альфами, омегами перед течкой и одним конкретным гаммой. Последний, к слову, раздражает меньше всех. Тодороки с привычным покерфейсом лениво скользит взглядом по посетителям бара. То ли выискивает взглядом кого-то в толпе, то ли еще какой дурью мается. — Тебе дать подавители? — разноцветные глаза скучающе окидывают Бакуго с ног до головы. — Это ссаный деликатный намек, что от меня несет, как от того пришибленного у барной стойки? — «пришибленный» у барной стойки кокетливо строит глазки альфам и допивает хер знает какой мартини за этот вечер. Он пахнет конфетами и чем-то клубничным, хочется удавиться от этого запаха или просто взять и выволочь этого придурка за патлы из помещения. Хотя последнее хочет, скорее не про-герой Динамит, а конкурирующая омега. Сука. — Скорее, об этом кричит твоя расчесанная шея, — Двумордый шумно втягивает носом воздух. — Хотя вынужден признать, ты очень ярко пахнешь неролью, Кацуки. — Чем блять я пахну? — «нероль» это вообще что? — Эфирным маслом с запахом апельсина, — улыбается в свой стакан с пивом Половинчатый ублюдок. — Довольно приятный аромат и он неплохо заглушает мистера-клубника-с-шоколадом. Шото наклоняется слишком близко и блять нюхает шею Кацуки. Это странно, по извращенски и ебнуто по нормальным человеческим меркам. Это довольно приятно омеге внутри Бакуго. И это бесит. — Слышь, Двуликий айсберг, давай без слюней и клыки свои подальше от моей шеи убрал, а то получишь взрывом в лицо, — они оба знают, что Кацуки может это сделать, поэтому, а может просто потому что Серединка на половинку ебучий джентельмен, он отсаживается. — Как скажешь, — спокойно произносит Шото и ерошит собственные разноцветные волосы. — Так что насчет подавителей? У меня с собой после прошлого цикла остались, с тобой поделиться? * — Так ты выиграл эту ссаную лоторею по «двойному тарифу»? — Кацуки достаточно устал, он заебан в щи, завтра у него начнется ебучая течка, так что он может послать нахуй формальности и задавать всратые вопросы. Двумордый недоуменно моргает и даже подвисает на минуту другую, пытаясь сообразить чего от него хотят. Когда он растерян, это реально забавное зрелище, Бакуго готов поспорить, что буквально видит, как маленькие пьяные шестеренки в этой разноцветной голове медленно и со скрипом двигаются. А потом Тодороки смеется. — Что-то вроде, — с мягкой улыбкой наконец отвечает он и накидывает на свои плечи куртку. — Я би, у меня двойная причуда и я гамма. «Двойной тариф» это точно про меня. Шото продолжает посмеиваться, открывая двери бара на распашку и наконец впускает в это душное помещение толику свежего воздуха. Боги блять. Вот сейчас Кацуки готов поклоняться этому Двуликому недоразумению. Дышать становится легче. Либо в этом виноваты наконец подействовавшие блокаторы. * От него пахнет мятой. Сейчас. В школьные годы запах серединки на половинку менялся с какой-то неуловимой скоростью. Он пах то чертовой мятой, то лаймом. Позже Кацуки сообразил почему запах изменялся. Мята — запах для привлечения омег. Лайм — то что привлечет альф. Гормоны Половинчатого делали финт ушами, быть гаммой странно. В голове свежи воспоминания, когда Тодороки сложило на пополам после спортивного фестиваля в жаре течки. Как он скулил, отчаянно чесал набухшие железы и метался по кровати. Бакуго помнит совместную миссию, когда увидел Половинчатого в гоне. Злого, в поисках «жертвы» на ночь и абсолютно бесшабашного по меркам мира самого Двумордого. Шото до сих пор не любит вспоминать ту миссию, тот факт, что он соблазнил милую курчавую помолвленную омежку и не отпускал ее от себя пять дней… Вернее ночей. Кацуки прикрывает глаза и хрустит шеей. Неа, подавители все-таки дерьмо. Краткий миг облегчения на свежем воздухе сменился адской пыткой. Аромат мяты забился в нос так, что ее не перекроет больше ни один запах. Виноваты в этом феромоны Серединки на половинку или приближающаяся течка не ясно, но ситуация легче не становится. Мысли паскудно сбиваются в кучку и сводятся к одному. Дотащить свое бренное тело до дома, покормить кошек и устроить себе дрочибельный марафон с тем гигантским вибратором с расширителем по узел. Много смазки, много порева и возможно гнездование где-то по серединке. Ну или можно найти себе партнера. Надежного, не болтливого и того, кто точно не подставит. — Такси будет через пару минут, — голос Двумордого звучит где-то далеко, как сквозь толщу воды. — Кацуки? — Убери этот блядский обеспокоенный тон, бесишь. Я в порядке. Холодная рука ложится на лоб Бакуго. Холодная, охуенно холодная рука на лбу. Это все что нужно было. Вот серьезно, Кацуки готов присягнуть на святом кресте, что у Серединки на половинку волшебные руки и ему пиздец как нужно, чтобы он никуда сука их не убирал. Вот так идеально. Голове прямо легче стало. — Кацуки? — Мне охуенно, Перечная мята, помолчи, — тот факт, что он буквально трется башкой о ладонь Двуликого придурка не смущает сейчас от слова совсем. И спустя бесконечно долгую паузу его печально известный рот произносит. — Поехали ко мне, Двумордый. Не вопрос, утверждение. Просьба на самом деле осмысленная и здравая. С альфой было бы идеально, но чем та же гамма не альфа? Шото вздыхает. Тяжело. И снова скрип шестеренок в этой разноцветной голове, как же сука бесит. Почему у Половинчатого, моральных принципов до пизды, тогда когда не нужно и ноль понимания человеческой натуры? — Нас ждет такси… — наконец шепотом произносит Шото и делает шаг назад. * Он не говорит «нет», так же как и не говорит «да». Но его последующие действия говорят лучше любых да/нет. Потому что именно Тодороки диктует адрес, потому что он какого-то хера позволяет руке Кацуки всю дорогу лежать на его колене, именно он расплачивается за такси и какого черта не едет домой, а выходит из машины и поддерживая Бакуго ведет его до квартиры. На этом моменте официально нужно было признать, что никакой выдержки тут нет. И не дурить хотя бы самого себя. Но вот они стоят у двери квартиры и, в принципе, еще не поздно сохранить намек на нормальные отношения, не вмешивать сюда животные инстинкты, а развернуться на сто восемьдесят и уйти. — Я… мне надо… Идти. Спокойной ночи, Кацуки, — и это можно было бы назвать отлично сданным экзаменом на выдержку если б не печально известный рот Кацуки Бакуго. — Зассал, Двумордый? Или просто течных не любишь? — взгляд о Бакуго осмысленнее некуда и от этого становится как-то не по себе. — Люблю, когда все осознанно, а не на инстинктах. — Трухло, — подначивает Бакуго и вытаскивает ключ из кармана узких джинс. И часть Шото, рациональная часть, которая не задохнулась под запахом нероли, говорит, что надо валить. Что если все свести в постель дальше, как обычно уже не будет. Менее рациональная часть подходит к Бакуго слишком близко и утыкается носом ему в основание шеи. * Дальше все идет по накатанной с условием на то, что природа явно где-то конкретно так облажалась и сделала Кацуки омегой. Потому что повадки у него явно от альфы, он не подстраивается, а старается доминировать. Это он бесстыдно лапает Шото за задницу, именно он стаскивает с него всю одежду еще в коридоре, именно он абсолютно бесцеремонно опрокидывает Тодороки на постель, при этом, напугав двух мирно спящих до этого момента, кошек. Шото запускает руки под облегающую майку Бакуго, несильно сжимает чувствительные соски и буквально растворяется в том звуке, который после этого слетает с уст Кацуки. Он сладко стонет в поцелуе, кажется, ругается и подставляется под нехитрые ласки. Он млеет от прикосновений к чувствительным железам, трется бедрами о бедра Шото и черт подери, это одна из самых горячих вещей, которую Тодороки только видел. — Так и собираешься быть сверху? — У тебя какие-то проблемы с этим, Двумордый? — майка отправляется в эпичный полет куда-то на пол. В ясном полумраке комнаты Кацуки напоминает молодого полубога. Дитя войны, весь в шрамах, отметинах выигранных битв. Молодой, свободный и такой красивый. Что-то внутри Шото бесповоротно ломается от этого вида. — Нет, — Тодороки опускает руки на бедра Бакуго. — Просто хочу понять, мне растягивать тебя или… — Или, — этот смех такой порочный и сочный. Шото кажется, что он может слушать такого Кацуки вечно. — Или гамме не нравится мысль, что его трахнет омега? Тодороки проводит руками по влажной ткани джинс. Кацуки буквально течет, у него жар, он беснуется и подначивает, но кажется, соображает побольше и почище самого Шото. И это нечестно где-то процентов на пятьдесят. — Почему бы и да? — выдыхает он и тянет собачку молнии на штанах Бакуго вниз. — Я не против оказаться под омегой… …если этим омегой будешь ты.