Perfectly imperfect

зеркало — we, лэривэйн

Иногда я думаю, что душевнобольной, но потом понимаю… я болен тобой.

Порой он бывает суров и критичен, закрывается в своём коконе на тысячу замков, сковывает себя цепями, связывает руки и не позволяет подходить к себе ни на шаг. Он немногословен. Я всегда за него переживаю, когда он отчётливо говорит людям, зачастую незнакомым или мало, о своей неприязни к их действиям или незначительным поступкам, а потом корит себя за грубость и снова замыкается и не подпускает. Его личные границы выше всего остального. Не любит прикосновения и когда лезут с расспросами о личном, семье, например. Как-то он сказал, что чувствует себя в буквальном смысле голым, когда отвечает даже на банальный вопрос «как дела», он будто-бы государственную тайну раскрывает. Думаю, он чувствовал себя так, говоря мне об этом. Юнги не из тех, кто будет обсуждать в шумной компании из какого материала у него постельное бельё или что он ел на завтрак — это слишком. А ещё, он не из тех, кто будет осуждать. Эта черта несомненно вызывает во мне уважение по отношению к нему. Однажды, когда прошло буквально пару месяцев с нашего знакомства, мы стояли в очереди за его любимыми булочками синнабон, перед нами стояли две пожилые дамы, обсуждали молоденького парнишку за стойкой, к слову, они стояли прямо перед этой самой стойкой и ожидали заказ. У него были ярко-розовые волосы и милый, как мне показалось, кардиган в крупный цветок. Я видел, как он сжимает кулаки и стискивает зубы. На фразе «из-за этих педиков понижается рождаемость в стране» он не выдержал. — Дико не прошу прощения, но вы умрете через пару десятков лет и рождаемость вас не должна беспокоить. Каждый человек имеет право на самовыражение, — сказал он тогда. Сказал, и наверняка пожалел, потому что он до жути вежлив и не позволяет грубости в сторону людей, но когда его выводят из себя — не сдерживается. Женщины ушли, а вместе с ними отвратительный запашок и тяжелая энергетика. — Когда же люди поймут, что их должна волновать только собственная жизнь, — шёпотом сказал мне Юнги. — От этого никуда не деться. Сложно говорить, каких людей больше, злых или добрых, но ты остаешься добрым, его ты будешь видеть в других и знать, что ещё не всё потеряно. — Снова цитируешь фразочки из своих романов, — улыбается, еле заметно. — И я не добрый… — Борющийся за справедливость, да-да, я помню, — улыбаюсь, будто хочу прогнать тучи. — Вы можете сделать заказ, — к нам подошёл розоволосый парнишка. Я подумал, что он выглядит как зефир, весь такой плюшевый и мягкий. — Три булочки синнабон пожалуйста, — сказал я, — чёрный чай без сахара и карамель маккиато. С собой, пожалуйста. — Ничего не слипнется? — спросил Юнги. Я только улыбнулся. Он знает, как я зависим от сладкого и дня без него прожить не могу, но всегда задаёт этот вопрос, когда я заказываю свой любимый кофе. И всегда чуть заметно улыбается, когда я проговариваю заказ — выучил наизусть его предпочтения; чёрный чай без сахара — такое себе, я вообще чай не очень, плохо сплю из-за него. На тот момент были недолго знакомы, да и про вкусы свои он мне не говорил, я просто… запомнил. — Классные волосы, — немного серьёзно, даже немного грубо сказал парнишке парнишка рядом со мной. Розоволосый тихо поблагодарил и смотрел благодарящим взглядом, скорее, за его слова женщине. И мы вышли из «Старбакса», потому что Юнги не очень любит находится в помещении больше чем с пятью людьми. Начало осени было достаточно прохладным, чтобы поглубже кутаться в шарф. Не люблю холод, а и от осени веет тоской и грустью. Мы стояли на улице и ждали пока зажжется зелёный свет и мы сможем перейти на противоположную сторону и устроиться на лавочке под желтым, сбрасывающим листья, деревом. Я невольно засмотрелся, на то, как он делает глоток чая и кривится, часто-часто проводя по губам языком — обжегся. Зелёный. Но я не двигался вперёд, стоял и смотрел на удаляющуюся спину моего друга, рой мыслей, что так громко кричали в моей голове и смешались в непонятную кашу не позволяли и шага ступить. Юнги шёл, а я смотрел ему в спину. Он не оборачивался, потому что знал — я пойду за ним и точно не отстану. Я улыбнулся сам себе, что-то подсказывало мне, что этот борец за справедливость привяжет себя цепями к моему сердцу или, не знаю, хуже или лучше, поселится там и закроется на тысячу замков, лишь бы никто не тревожил. Не понимал я тогда, что он уже. Я обо всём этом вспоминаю именно сейчас такой холодной зимой, как и в предыдущем году, стою перед в дверью в его студию держу пакет с булочками и два стакана — черный без сахара и зелёный с сахаром. Помню о нём всё, что знаю. И просто есть у него. Кажется, что ничего не изменилось, булочки, чай, моё настроение, холодные улицы, может, так оно и есть. Не поменялось ничего, кроме Юнги. Юн стал ещё более закрытым. Мы редко говорим, но чаще встречаемся. Я уже и не представляю своей жизни без совместных безмолвных посиделок. Юнги ищет вдохновение, поэтому пишет короткое «придёшь?» вечерами и скидывает деньги— подписывая смайликом-булкой. А я всё понимаю. И боюсь. Переживаю. Скучаю. Нажимаю на звонок и сразу слышу медленные шаги. Как и всегда мне оперативно открывают дверь. — У тебя воняет протухшим апельсином, — я стягиваю массивные ботинки без помощи рук, почему-то вспоминаю, что у него аллергия на апельсины и продолжаю, — проветривай хоть иногда, а приду так следующий раз, а ты тут пылью покрылся, чего хуже — заплес. Ужасно сухой воздух. Мне всегда нравилось в его небольшой студии. Темная — в стиле хозяина. Кожаный чёрный диван стоит у стены так, чтобы уличный свет — он редко открывает даже шторы — сопровождал при чтении книги. На стеклянный столик напротив, я ставлю пакет и стаканы. На его рабочем столе всегда царит беспорядок, но совсем никого не смущает эта творческая атмосфера. Ещё один стол с музыкальной аппаратурой мы выбирали вместе и тащили его на тринадцатый этаж тоже вместе, по лестнице, потому что по иронии судьбы лифт не работал. Мини-холодильник, больше похожий на мини-бар, но я всё время запихиваю туда крабовые палочки или мороженое, шоколадное печенье или конфеты, бывает, всё сразу, чтобы по десять раз не бегать в магазин. А ещё гитара, я подарил её на его двадцатичетырёхлетние, она простенькая, черная с маленькой наклейкой-цветочком — напоминание обо мне. Но всё же его стол… мне он нравится до жути. Стена над ним увешана отрывками из написанных им песен или стихов, рисунками, цитатами, страницами из книг, полароидными фотографиями, вколотыми в стену значками и просто плакатами популярных групп. Ни разу я не читал его стихи. Тексты песен только те, которые выпускают артисты, для которых Юнги их пишет. Считаю это слишком личным. Только если бы он сам предложил оценить — я бы разрешил себе. А может, я просто боюсь, что узнаю о чём-то сокровенном, том, что раньше он не рассказывал — а он не рассказывает многое. О влюблённости или потери, возможно. О первом страшнее всего. — У тебя по гороскопу сегодня благоприятный день, — я всё же открываю окно и впускаю прохладный воздух. Свежий и апельсинами больше не воняет. Замечаю на подоконнике hqd и в голове произвольно рисуется картина стоящего у подоконника Юнги, в объёмной, гораздо больше его размера — футболке, смотрящим на людей внизу или в окнах, если он конечно способен разглядеть хоть что-то на таком расстоянии и ищущим вдохновение. Я бы не смог — разглядеть — ни вдохновение ни людей в окнах. Зрение совсем посадил. — Чем больше вы свободы предоставите людям, тем больше заслужите уважения, — цитирую проверенный и самый достоверный сайт, — следует научиться доверять тем, кто находится в вашем окружении и люди вас признают. — Или насрут в душу, — Юнги делает глоток чая, забирает его с собой и садится за уютный стол. Я всё же тащусь от него, не могу. Мне очень он нравится. Стол, да, он самый. Я прекрасно знаю, что он не верит в гороскопы и прочую муть как называет её, но я всё равно рассказываю ему, как прихожу или скидываю в чат. Всегда читает. Привык смотреть не только на свой знак, но и на стрельца. Порою я удивляюсь и ищу причины, как мы с ним вообще нашли общий язык, почему спустя год мы не разошлись как в море корабли и почему он, со своей любовью к тишине не вытолкал меня за дверь с постоянной болтовнёй. Нет, ну я, конечно же, замолкаю, когда он работает, точнее пытается работать. Я лежу на диване в телефоне смотрю видео про котиков или читаю книгу, ту, которую обязательно беру с собой в рюкзак каждый раз выходя из дома. Редко, очень редко, он садится на стуле, поджав ноги под себя и просит что-нибудь рассказать. Я рассказываю. У нас завязывается разговор. Рассказывает он. Я смеюсь. Он подхватывает. Мы смеёмся вместе. О боже, мы так редко вместе смеёмся. Но если уж начали нас не остановить. Если бы он только знал, как сильно мне нравится его улыбка. Даже когда мы смеёмся, подхватываем неизвестную, до жути непривычную но в то же время совсем не пугающую волну, и, расправив руки поддаёмся — она поглощает с головой, мы задыхаемся в попытке выплюнуть воду, чувствуется облегчение, такое, когда все проблемы на уровне нуля, а ты огромный кит в таком же огромном мире, плывёшь в голубой пелене. Или облегчение чувствую только я? На этот вопрос я не знаю ответа, потому что Юнги, даже после совместного покорения волн закрывается. Уходит в свой подводный мир и меня тащит с собой. Он уходит, иногда думаю я, потому что плавать не умеет. Я готов научить. — Над чем сегодня работал? — присаживаюсь на диван и достаю булочки и кладу сверху на крафтовый пакет, понимаю, что не гигиенично, но тарелок здесь нет, даже одноразовых. Откусываю кусочек. Юнги двигает стул ближе и располагается напротив. — В мини-баре твои любимые мармеладки и крабовые палочки, — говорит он, но на меня не смотрит, а улыбка на моём лице сияет. Наверное, ярче солнца. Юнги постоянно пыхтит, из-за моей аренды холодильника под сладости, а ещё не понимает, потому что «Хосок, как можно есть мармелад холодным», а мне нравится. Он становится твёрдым и не так быстро оказывается в желудке. — Мармеладки-червячки? — Как ты любишь, — отвечает. Мне хочется спросить, а как любишь ты Юнги? Ещё хочется рассказать… очень много всего и поговорить хочется обо всём на свете. — Над текстом песни для соло, — отвечает на предыдущий вопрос. Замечаю — с ним что-то не так. Снова чем-то опечален, долго гадать не приходится, отпивает наверняка уже тёплую жидкость и говорит: — Долго думал над куплетом, в итоге отправил два варианта. Ночью подумаю над третьим. — Но Юнги, ты итак молодец и знаешь, что твои тексты не сравнятся ни с чьими. Подача, чувства — превосходны. Всегда. — Я могу больше. Знаю я, конечно, что он упрямый и трудолюбивый, но сейчас дело доходит до абсурда. Он в очередной раз будет сидеть до утра, вливать в себя чай, чтобы взбодриться, чахнуть над столом в согнутом положении и страдать от боли в спине, но всё равно не встанет. Не бросит не закончив. Смахивает на юношеский максимализм, но не в данном случае. — Здоровье бы поберёг, — искренне беспокоюсь. Мне больно смотреть, как он мучает себя, забывает про еду и сон. Спит ли он вообще? Недавно я проснулся около четырёх часов утра из-за жажды и увидел что он в сети. Если бы его мучила бессонница, уверен, он написал бы, спросил про снотворное или предложил поговорить по телефону. Но нет. Юнги работал. Юнги истощал себя. Что будет, когда энергетики и чай перестанут бодрить, а силы иссякнут? Он упёртый баран неспособный понять, что убивает себя. — Я работаю слишком мало в последнее время, — я хотел фыркнуть, но сдержал себе, — если быть точнее практически ничего. А как же песни, хочу спросить? Я уверен, что ты написал несколько стихов, и пару набросков в скетчбуке точно найдётся. — Перестань так говорить, — не грублю, но пусть имеет совесть. Мы едим в тишине, и я надеюсь, что не слышно как бешено колотится моё сердце, будто собирается выпрыгнуть из груди. Уверен, что пока Юнги сидит напротив меня — очень красивый, его тёмно серые, почти чёрные волосы слегка блестят от света настольной лампы (хочу почувствовать их запах), чёрная футболка открывает вид на бледную гладкую кожу рук (хочу прикоснуться), в очередной раз замечаю, что ему идёт темный (всегда шёл) — мое сердце рядом с ним. В такую минуту, каждый думает о своём, я — о чувствах своих, Юнги — о том, что слишком мало сделал и нужно гораздо больше. Всегда ли он был таким или я просто не замечал? Вспоминаю нашу первую встречу. Он привёл своего младшего брата в книжный клуб, а я по счастливой случайности там оказался, ну как по случайности, хожу туда уже полтора года, но та встреча — судьбоносная, не иначе. Всё получилось спонтанно, я вышел на перерыв, пока другие ребята обсуждали книгу, которую мне не довелось почитать, да и не заинтересован был, а Юнги сидел на подоконнике и рисовал. Спонтанно завязалось общение, и также спонтанно я начал чувствовать что-то гораздо большее, чем просто подружиться с ним. Но я не готов был признаться, не знаю, буду ли вообще когда-нибудь. Всё сложно. Или я усложняю. Всё было хорошо, также как и сейчас, а я просто не хочу портить нашу дружбу. И Юнги потерять не хочу — слишком дорог. Я завалился на диван, прихватив с собой книгу и открываю там, где приклеил стикер, а Юнги снова сел за стол. Точит карандаш. Я слышу. Шуршит листами. Находит нужный. Садится. — Можно я тебя нарисую? — я перевожу на него взор. — Можно при условии, что покажешь мне завершённую работу, — с моей стороны это не честно простить о таком, но с его тоже — нарушение авторских прав. Он никогда не показывает скетчи с меня. — Только не меняй позу некоторое время, улягся поудобней, — слышу улыбку в его голосе. Ту, которая особенная. Ту, которая я хочу, чтобы была только для меня. Я укладываю руку под голову и запрокидываю ногу на колено. Мне хочется запечатлеть в памяти Юнги за этим, таким интимным для него делом. Не смотрю. Читаю предложение, но мысли совсем не хотят собираться во что-то стоящее. Не смотрю. Слышу, как он грызёт карандаш. Боковым зрением замечаю, что он посматривает на меня. Возобновляет образ. Шоркает по бумаге. Я смотрю. Чуть загораживаю лицо книгой и смотрю. Вновь чувствую себя воришкой укравшим конфету в магазине. Вспоминаю, что воришка здесь не я, а Юнги укравший моё сердце. В голове всплывает образ с нашего первого дня знакомства; он выглядел точно также. Рисовал. Думал. Чувствовал. Я улавливаю как меняется моё настроение и слёзы вот-вот хлынут из глаз. Я не должен плакать. Не здесь. Это не ностальгия, а осознание, насколько сильны мои чувства. Не замечаю, как засыпаю с мыслями о них и непреодолимым желанием целовать эти нежные руки.

but you — alexandra savior

Сегодня был невъебически ебанный день. Я потратил уйму времени на разборки со счетами за коммунальные услуги, поругался в приёмной с женщиной отвечающей за дом, в котором живу, и ещё с дедом. От него жуть как воняло жареной рыбой — запах которой я не переношу — он как назло подсел именно ко мне, хотя свободных мест было достаточно. Я не блеванул на него что меня очень радует, а то так бы не разобрался с долгом. Взрослые дела — выматывают, это я понимаю с тех пор, как стал жить отдельно от родителей. И ещё столько же времени потратил на оттирание собачьей мочи — соседки по лестничной клетке — от входной двери. Из одного ссаного дома в другой. Единственное что хоть немного скрасило этот день это приглашение Юнги посидеть в кафешке. Я конечно соглашаюсь и думаю о причине внезапно проснувшегося желания показаться на людях, потому что Юнги очень редко зовёт меня в людные места. Списываю всё на ретроградный меркурий и вспоминаю, что утром не посмотрел гороскоп. Как всегда сначала смотрю для стрельцов. Сегодня вы можете справиться со сложными задачами. Любые задачи я помогу решить, пусть даже не сомневается. Смотрю для раков. Это не лучший день для обращений в государственные организации — есть риски, что вы напрасно потратите свое время. Жизненно, ничего не сказать. Откидываю телефон и принимаю душ, как всегда горячий, чтобы немного болезненно жгло кожу. Позже привыкаю к температуре и вода перестаёт доставлять удовольствие. Доставляю удовольствие сам, медленно, как мне нравится, растягиваю. Представляю его бледное подтянутое тело, которое довелось увидеть лишь раз, когда я пришёл раньше положенного, а он выходил из душа. Представляю капли скатывающиеся по свежему торсу, зачёсанные назад мокрые волосы и малиновые, от частых покусываний губы. В этот раз долго не получается, кончаю как только в голове всплывает его фигура играющая в баскетбол. Видел всего раз — даже не в жизни, а в инстаграмной истории клуба в котором он занимался — в памяти навсегда. Юнги тогда был блондином, ему шло. Надеваю белую футболку, чёрные джинсы и толстовку, долго ещё смотрю на себя в зеркало. Меня снова будет мучить совесть за то, что я дрочил на своего лучшего друга. Оправдываюсь влюблённостью и, надев куртку выхожу из квартиры. Я люблю зиму, снег, новогоднюю атмосферу, но сегодня ужасно холодно — не для меня — а для ног в коротких носках. Нужно было надевать махровые. Снег ещё не выпал, но я уже в предвкушении как буду прыгать по сугробам и звать Юнги со мной делать снежных ангелов, словно мы маленькие дети. Как всегда пару минут стою у окна кафе, напротив столика где он сидит, прежде чем войти. Он меня не замечает, слишком увлечён, а я всё смотрю не отрываясь. Сидит уткнувшись в ноутбук и ещё ничего себе не заказал. Ждёт меня, как и всегда, прежде чем сделать заказ. Невероятно красивый, настолько, что плакать начну прямо сейчас, потому что это противозаконно вот так забирать моё сердце. В помещении не так много людей, наверное, поэтому он выбрал именно это помещение. Иду до нужного столика и наконец привлекаю его внимание. — Прости, мне осталось две строчки и я освобожусь. Пару минут, прошу, — говорит он, а мне обидно до боли в груди. Пригласил в кафе и заставляет ждать. Я готов, правда пару минут и пару жизней. Но обида не исчезнет. Обида за него и его поступки. — У тебя по гороскопу на сегодня продуктивный день, — вру. — И ещё звёзды говорят, что ты встретишь свою любовь сегодня, — добавляю сам не понимая зачем. Он скептически смотрит на меня из-за крышки ноутбука пару секунд, откладывает его в сторону и я кажется, сейчас провалюсь из-за его слов: — Ты сам это выдумал? Потому что я смотрел, что у меня сложные задачи, — с самого достоверного сайта. — А у тебя сложные задачи? — У меня непродуктивный день, — подходит официант и мы делаем заказ. Напиткам не изменяем, я выбираю заварные эклеры — самые вкусные, а Юнги не берёт ничего (булочек не оказалось). — Будешь пить свой горький чай без булок? — Горький чай без булок. Язвит. Улыбается. Я влюбляюсь снова. Заказ приносят, я слизываю с пирожного шоколадный крем и, прожевав, говорю: — Постой, я угадаю. Ты снова работал всё утро не отходя от ноута и даже сейчас, когда позвал меня на встречу пришёл с ним и говоришь, что день не продуктивный. Молчание. — Ты не робот, — завершаю, по видимому монолог и доедаю пирожное. Юнги улыбается (кажется собственным мыслям) смотрит на меня хитрющими глазами и крадёт один эклер. — Кража средь бела дня, — по-доброму возмущаюсь и пытаюсь вернуть украденное. Не выходит. Юнги не любит сладкое не считая единственных булок, но эклер уминает за обе щёки, я смеюсь когда вижу его перепачканную моську. Буру салфетку и тянусь у его губам, чтобы вытереть шоколад. Вытираю. Оба зависаем. Я с замершей рукой, а он с открытым ртом и глазами размером с монетку. О чём он думает? Его губы такие мягкие. Чего он застыл, мы же друзья? Я так сильно тебя люблю, мать твою. Ты даже себе не представляешь как я хочу тебя обнять и сказать так много всего. Что накопилось за время знакомства. Я люблю тебя так сильно, что по ночам просыпаюсь и иду на кухню ожидая увидеть тебя там сидящего почему-то с сигаретой в руках и я вижу, а потом просыпаюсь и понимаю что тебя не было. Мне иногда кажется, что я сумасшедший-шизофреник-душевнобольной, но потом понимаю, что болен я тобой. Убираю руку и улыбаюсь, вспоминаю что было минутой назад и не сказал ли я чего вслух. — А знаешь, — заговаривает он первый. Представляю, что он может сказать. А знаешь, я давно хотел тебе сказать что ты мне нравишься, или, а знаешь, я знаю о твоих чувствах и они взаимны, но получаю только… — Эти твои толстые червяки не так плохи. — Это заварные пирожные или эклеры! — Настаиваю. — Толстые червяки, — категорично. — Ладно, сдаюсь. Давно сдался. Всё происходит очень быстро, минутная неловкость исчезает, будто её и не было, мы продолжаем разговаривать, так, будто бы он не устал, так будто бы я не хочу его поцеловать. Юнги рассказывает, что начал играть в Геншин и его затянуло, я ною, что если установлю её вообще безвылазно буду играть пока мой старый компьютер не отправится на тот свет. Юнги слушает мои рассказы про звёзды и созвездия, хотя совершенно в этом ничего не понимает. Я ничерта не разбираюсь во всём, что связано с рисованием, но слушаю про его новый купленный набор карандашей и какой-то особенно плотной бумаги. Юнги не любит читать, потому что « — Это не позволяет мне сконцентрироваться на собственных мыслях», но всё же слушает, когда забиваю его голову очередным комментарием к роману. Я не обесцениваю себя, но всё же слушаю, скрипя зубами, о том, что он не сделал ничего полезного для этого мира. Мне хочется сказать, что каждый день он делает больше положенного и совершенно не отдыхает. Бесит его «— Написал пару куплетов. Посижу ночью и допишу до конца», но суть в том, что эта ночь может продолжаться несколько дней. У меня больше нет сил с этим бороться. Краем глаза я замечаю за окном как падают крупные хлопья. Первый снег в этом году. Как только мы оплачиваем счёт я тяну Юнги на улицу. Пока он на ходу пытается запихать ноутбук в рюкзак я кружусь под звёздным небом и ловлю ртом снежинки. Выпало не много, но подошву ботинок снег закрывает полностью. — Ну же, побежали! — хватаю его за руку и тяну за собой вперёд. Не слушаю его возмущения и не обращаю внимания на сопротивление, которое исчезает спустя пару секунд. Мы выбегаем на другую улицу и я, представив себя снежинкой снова кружусь расправив руки. — Посмотри как красиво, — говорю и указываю пальцем на небольшую летнюю веранду у кафе украшенную гирляндой с крупными жёлтыми лампочками. — Селфи, селфи. Жизненно необходимо! — Ты не любишь фотографироваться, — тяжело вздыхает, всё ещё пытается привести себя в норму после пробежки. — Раз в год и палка стреляет, — Юнги подходит ко мне в то время пока я холодными пальцами пытаюсь ввести пароль на телефоне. Кое как удаётся и я прижимаюсь щекой к чужому плечу и селфи готово. Смотрю что получилось и улыбаюсь. Я и правда не люблю фотографироваться и никто не в состоянии меня уговорить кроме меня самого. Это на память. Для согревания холодными зимними и немного одинокими вечерами, тогда я буду лежать в мягкой пастели, смотреть на фото и думать об уютном Юнги. Что уж там, он всегда уютный. Для меня. Сам не замечаю как разглядываю только Юнги. Я так люблю эти еле заметные веснушки и родинку на правой щеке, круглый нос… — Долго ещё будем стоять? — он топчется на одном месте засунув руки в карманы — замёрз. — Уже идём, — засовываю телефон в карман тем самым спасаю его от верной смерти на холоде и спрашиваю: — К тебе? Двусмысленно. Только для меня. — Есть ещё варианты? До тебя далеко, — двусмысленно. Снова только для меня. — Всего три остановки. — Три остановки в холодном автобусе с кучей людей, — исправляет. — Ваш аргумент сильнее моих последующих, — усмехаюсь и вижу как в уголках его глаз собираются морщинки, улыбка скрыта за шарфом и мне не удаётся её увидеть. А так хочу. Я конечно не знаю всех точностей принятия дозу, но его улыбка равно наркотику, он сам — наркотик; быть рядом с ним, слышать голос, видеть улыбку, вдыхать запах — с каждым разом потребность всё выше. Студия Юнги находится также недалеко как и его квартира, но идём мы всё же в квартиру. — Как дела у Джун-и? — спрашиваю я про младшего брата, когда мы заходим в подъезд. — Мама говорит, целыми днями сидит за учебниками. Его зрение ухудшилось, — о своей семье он всегда говорит с трепетом. — У вас это семейное что-ли? — усмехаюсь по-доброму. — Я хотел… — приезжает лифт и мы заходим. — Так что ты хотел? — Да нет, забей, — Юнги смотрит в пол и вообще слишком отстранён, словно его подменили за две секунды. И что он хотел сказать? А вдруг что-то важное? Хотя, если бы это было что-то важное он, несомненно со мной поделился бы. Уже в квартире я скидываю вещи на вешалку, а обувь ставлю в привычный мне уголок. Пройдя по коридору, замечаю что с предыдущего раза когда я у него был, он сделал перестановку. В гостиной-кухне диван теперь служит перегородкой одной зоны от другой. В спальне я не был — личное. — Там на столе у дивана скетчбук со вчерашним рисунком, — про который я забыл наутро, — можешь посмотреть пока я схожу за медведями. В приставку порубимся. Говоря о медведях он имеет ввиду мармеладки. Я иду к столу и думаю, что даже для меня самого это кажется слишком интимным, но раз это с позволения Юнги — я могу со спокойной совестью прикасаться к его вещи. Знал бы он, как сильно я им восхищаюсь, но и жалею не меньше. Всё хочу ему сказать, чтобы подумал о близких, о семье, которые переживают о его самочувствии. К кому отношусь я? Близким? Семье… Шкатулка с его творениями оказывается открытой, но скетч накрыт листом. Зажмуриваюсь сначала, думаю, о том какой я ужасный и смотрю. Он ведь сказал только о рисунке. Это крайний рисунок, но на нем не вчерашний я. Я, но не вчерашний? Совершенно другая поза — не так — просто лицо. Красиво. Потрясающе. Невообразимо. Но это не вчерашний я. Юнги смотрел на меня кратко и выводил, выводил, выводил линии. Мне же не приснилось. Перевожу взгляд на листок и вздрагиваю читая… Я не знаю как правильно нужно любить Нежно, долго, только тебя Разве что пальцы скрестить И никогда не признаться, загубить Научи меня любить, я знаю, ты можешь Пока звёзды светят на небе, а люди на свете Научи любить Кажется, я не в силах отпустить. — Ну как, понравилось? — буквально задыхаюсь. Нет, нет, нет. Всё должно было быть совершенно иначе. Медленно оборачиваюсь и сталкиваюсь с самыми любимыми на свете усталыми глазами… Он снова сидел всю ночь. Он снова всю ночь писал. …в них нет злобы. Я ищу разочарование, но его тоже нет. — Юнги, я… — а что говорить-то? Прости? Прости меня, я конченный идиот, мне мерзко от самого себя. Слова ничего не стоят. Моё горло жжёт. — Извини, он лежал сверху, — показываю листок. — Я не должен был. — Всё нормально, — неожиданно, но я не расслабляюсь. Ещё раз взглядом пробегаюсь по строкам и смотрю на него. В руках тарелка с мишками и снеки, а сам переоделся в свободную футболку. Хочу кое-что спросить. Но страшно. Я должен добить себя. Заколоть правдой. — Юнги, ты влюблён? Тишина в ответ. Клянусь, мне настолько больно и страшно не было никогда. Я не должен был читать. Мне страшно, моё сердце прямо сейчас стоит передо мной и решается, открывать замок или нет, оборвать цепь или нет. Чёрт! Всё давно решено. — Да, — обрывает. А такое чувство, что вырывает жизненно важный орган. Он не видит мои слёзы, потому что они где-то глубоко внутри. Не видит как я закусил кулак, потому что это всё мысленно, как разбил кулак о стену в порыве гнева. Не видит этого всего, так же, как и не видит моих к нему чувств. Юнги влюблён. Предмет его воздыханий — не я. — Давай играть в футбол, а? — с его словами я отмираю, но в себя не прихожу. Он включает приставку, даёт джойстик, я проигрываю первый тайм — всё мимо меня. Он спрашивает почему я не ем медведей, а я шучу что вегетарианец, мы смеёмся. — А как же рисунок? — вспоминаю. — Почему то, что на бумаге, отличается от вчерашней позы. Юнги прожевывает чипсину и поворачивается. — Потому что я рисовал тебя в тот момент, когда ты в парке читал книгу, — замираю. — Воспроизвёл в памяти. Помнит то, что было месяц назад? — Ты спросил, влюблён ли я. Я ответил, что да, — мне страшно, чертовски страшно. Нет Юнги не продолжай. — Но не сказал, что в тебя. С минуту я перевариваю сказанное, но как только до меня доходит я ощущаю чужие губы на своих. Самые мягкие. Самые желанные. Самые любимые. — Ты же не шутишь, да? — не верю, что всё это происходит со мной и снова начинаю бояться, что это сон. Если и правда — сон, то я больше не хочу просыпаться. Он отстраняется и смотрит куда-то в пустоту. — Мне сложно говорить, но я постараюсь, — накрываю его руку своей, чтобы ощутил, что я рядом. — Ещё более сложно осознавать. Я боялся признаться тебе не потому, что думал, что мои чувства могут быть отвержены, а из-за проблем. С восприятием себя. Когда начал что-то испытывать, смотреть на тебя не как на друга, я всячески пытался подавить это, — он делает паузу, на меня так и не смотрит. — Если я толком себя не воспринимаю о каких, мать его, отношениях может вообще идти речь. Таких, в которых меня будут жалеть — мне не нужны. Мне не удалось побороть комплексы, разобраться с тараканами в голове, но я признался. Признался потому что снова начал закрываться ото всех. Когда я замыкаюсь, моя злость неконтролируема, а ссориться с тобой я хочу меньше всего. Обижать тоже. И ещё… мне кажется, ты поймёшь. Всегда понимал, Хосок. Ты всегда видел даже то, что не видел я в себе. Постоянно говоришь о здоровом сне и здоровье в принципе, а мне было бы плевать, если бы было плевать тебе. — Но мне не плевать, — он поворачивается и взглядом я пытаюсь передать всё тепло, что у меня есть. — Никогда не будет. — Хосок… Я обнимаю его крепко. Так сильно что мои руки покрываются мурашками. Не хочу его отпускать. — Прошу тебя, — поглаживаю аккуратными движениями его спину и буквально задыхаюсь от нехватки кислорода. Я так мечтал к нему прикоснуться не как к другу. — Не закрывайся, — буквально молю. Его дыхание ровное, а нос немного сопит. Чувствую, как он вырисовывает только ему понятные рисунки на моей спине. — Если ты решишь, что мне всё равно на твои проблемы, то мне никогда не будет всё равно, Юнги. Никогда, слышишь? Если вновь будет закрадываться мысль, что ты делаешь недостаточно, напиши мне сообщение, позвони, скажи, я скажу какой ты хороший. Скажу, что ты самый лучший и обниму. Если сил твоих будет недостаточно, мы сделаем вместе. Вместе мы сможем всё. Горло сдавило из-за подступающих слёз, но я держусь. — Ты можешь показать себя мне со всех сторон и каждую я приму и буду любить, — он отстраняется от меня, и я ловлю его солнечный лучик. Его улыбку. — Если у тебя есть вредные привычки — избавимся от них вместе. Осенняя хандра так накупим булок и будем целыми днями лежать в кровати и есть. Если ты ешь козявки — будем есть их… — Так стоп, — звонко смеётся, — ты свернул не в ту сторону. — Соглашусь, с козявками я перегнул. Наклоняюсь к его лицу и целую в губы. Мне нравится, как он обнимает меня за талию и притягивает. Мне нравится ощущать нежность его кожа, когда я касаюсь его щёк. Я чувствую себя живым, когда он садится ко мне на бёдра и углубляет поцелуй, надавливая всем телом, чтобы я откинулся назад. Я чувствую себя поистине прекрасным и несовершенным одновременно, когда он что-то шепчет мне на ухо, что я не способен разобрать из-за того, что он шепелявит, и целует висок. — Вообще-то я могу заявить на тебя в полицию, — важно заявляю я. Юнги отстраняется и кладёт руки мне на грудь. — Ты украл моё сердце. Хватаюсь за то место где покоится его ладошка. — Пикап плюс сто, мачо. Улыбка. Поцелуй. Я так сильно люблю тебя. Хочешь, я полечу в космос? Знаю, что не хочешь, потому что желаешь моего присутствия здесь, на Земле, рядышком. Всегда буду рядышком, а ты в моём сердце. — Юнги, — он закидывает мне в рот зелёного медведя — яблочного. Мы не продолжили играть в приставку, перебрались на балкон, постелили теплый плед и уложили под спины подушки, смотрим, как падают снежинки. — М? — Давай запишемся на занятия по баскетболу. Я знаю, что ты раньше играл, но почему бросил — нет. — Наша команда проиграла на очень важном матче. Мы готовились в поте лица, но всё равно оказались слишком слабы. Я ушёл из клуба, потому что винил себя из-за неудачи. — Все ошибаются. Никто не идеален. — Мне говорили, что я был одним из лучших. У меня не было права на ошибку, — слышу, как он грустно усмехается и становится немного жаль. — Они говорили правду, я уверен. Даже роботы совершают ошибки, никто он них не застрахован, — утыкаюсь носом в его макушку, вдыхаю запах, но не определяю чем он пахнет, наверное, именно так пахнут родные люди. — Знаешь, мне нравится твоя идея, — Юнги отлипает от моей груди и садится, смотря прямо на меня. — Может меня примут обратно в мой клуб… Мне очень стыдно перед ребятами. — Они поймут, — снова коротко целую его в губы. — Я же понял. — Спасибо за это, — улыбка на чужом лице всегда будет служить для меня источником тепла даже в самые суровые зимы. — Так интересно, я признался тебе в чувствах и все проблемы будто исчезли. Стало легче, — он хмыкает и утыкается носом в мою шею. — Это потому что я разделил их с тобой. Чувства тоже. И всегда буду забирать часть себе. — Правда? Всегда? — Обещаю.