Это пройдёт

Взгляд отца был как всегда гордым и надменным, но в этот раз примешалось ещё одно выражение, которое Себастьян не знал, как трактовать, но которое вводило его в глубочайший ужас. — Решил остаться, сынок? — Густав стоял неподвижно, глядя в упор на Себастьяна, как хищник на добычу. Себастьян стоял посреди пустого холла, мокрый и замёрзший. Колени дрожали то ли от холода, то ли от страха. — Проходи, не стесняйся. Мы давно тебя ждём. Себастьян не понимал, как он смог оказаться в такой ситуации, почему он остался. Сейчас он уже оглядывался в поисках пути к побегу. Отец загораживал входную дверь, остальные же были закрыты — Себастьян не знал, но чувствовал это. Как вариант оставалось окно, и он судорожно обдумывал, как бы проскользнуть туда. На миг он задумался: а что потом? Куда ему идти? Нет, так не пойдёт. Наверное, стоит остаться. Но как? Как ему спрятаться от гнева отца, сколько лет придётся ещё терпеть унижения? Густав молча наблюдал, смотря прямо в глаза. На несколько мгновений Себастьян замер, словно загипнотизированный. Стояла тягучая, липкая, как дёготь, тишина, и только стрелки часов тикали на огромном циферблате на стене. Тик-так. Стук отражался от каменных стен и мраморного пола. Он словно раздваивался, переливался, переходил с одного конца комнаты в другую. Тик-так. Оба чего-то ждали. Себастьян наконец отвёл взгляд и шагнул в сторону окна. Он двигался так тихо и плавно, словно мог остаться незамеченным под пристальным взглядом отца. Ноги были тяжёлые, еле двигались. — Куда же ты? Мы ещё не обсудили твои сочинения. Себастьян обомлел. Сердце громко стучало в висках, било мелкой дрожью, руки тряслись. Густав засунул руку во внутренний карман пиджака и вытащил револьвер — тот самый, из коробки 37. Повертел в руках, одобрительно хмыкнул и поднял взгляд на сына. Себастьян заметил, что Густав был спокоен. Не повышал голос, не бросал вещи, не кривил лицо в злобном оскале. Это было ещё хуже — это значило, что скоро он взорвётся, устроит такой ад, что Себастьяна уже ничего не спасёт. — Ничтожество, — констатировал Густав и взвёл курок. — Позор для нашего рода. Себастьян задыхался от ужаса. Воздуха не хватало, и он пытался расстегнуть верхнюю пуговицу на рубашке, но та не поддавалась, и ворот словно душил его тонкую шею. Себастьян уже не видел отца, но чувствовал исходящую от него угрозу. Чувствовал, что скоро всё закончится. — Глэм, — раздался голос рядом. Кто-то схватил его за плечо. Отец всё ещё смотрел на него и уже стал поднимать руку с револьвером. Кроме них двоих в холле не было ни души. — Глэм! Удар по лицу. Картинка ускользала, и парень не пытался её остановить. Он открыл глаза. Ещё ничего не понимая, он смотрел в обветшалый потолок. Окончательно пробудился он от того, что его трясли за плечо. — …чтоб тебя, Глэм! Что за хрень? У тебя припадки какие-то? Вид на потолок загородила лохматая голова Чеса. — Ты как, живой? Это был сон. Конечно, это был сон! Как он сразу не понял? Всё было так странно и глупо. Дыхание постепенно пришло в норму, и Глэм лежал не в силах пошевелиться или что-то сказать. Хотелось смеяться, и плакать, и кричать. — Да хоть что-нибудь скажи. Глэм накрылся одеялом с головой и отвернулся к стенке. Нельзя Чесу видеть его таким. Слабым. Горячие слёзы потекли по лицу, мешаясь с холодным потом. — Ладно, раз двигаешься, значит живой. Ты меня напугал вообще-то, придурок. Я думал, у тебя сейчас лёгкие вывалятся. Видел бы ты себя… Но Глэм не слышал. Он уже уснул, но теперь его сон был спокойным, и он проспал до обеда без единого сновидения.

***

Когда он проснулся, в комнате никого не было. Он не слышал ни звука, кроме своего дыхания. Нос был заложен. Глэм попытался открыть глаза, но веки непослушно слипались обратно. Он вдохнул ртом полную грудь воздуха и шумно выдохнул. «Когда я успел заболеть? И почему Чес меня не разбудил? Судя по солнцу, уже далеко за полдень». В голове всплыли воспоминания о прошлом вечере, но вопросов стало только больше. Чем всё закончилось? Они сели пить чай, а потом всё как в тумане. Может, он просто отрубился после тяжёлого дня? Да нет, как он мог уснуть посреди разговора. Пазл не складывался. По вечерам зачастую тянет пооткровенничать, и как будто становишься смелее, не переживая о последствиях своих действий. Сейчас Глэму стало стыдно за вчерашнее. Особенно его угнетало, что Чес толком ничего и не ответил. Что-то про принцесс, башенки и рыцарей — какой-то бред. Точнее, Глэм-то понял, что тот имел в виду, но был совершенно не согласен. Как будто он глупый ребёнок, ничего не понимает и не может отвечать за свои (свои собственные!) чувства. С одной стороны, хотелось высказать всё это, а с другой, он и так уже нагородил дел. Глэм не знал, сколько ещё времени он пролежал так в размышлениях, глядя в потолок, когда услышал, что открылась дверь в трейлер. Дверь в комнату была закрыта, но всё было отлично слышно. Послышались шаги. Скрипнул диван, где спала мать Чеса. — О, сына, ты где был? — сонным голосом спросила она. — В магазине. Держи пиво своё. Звон бутылок. Всё как обычно: Чес постоянно таскал ей это дешёвое пойло, иногда до того, как она попросит — про запас. Конечно, запаса никакого не было. Сколько бы он ни купил, она выпивала сразу, как только приходила с работы. Сегодня выходной, а значит, она начнёт после завтрака, и к вечеру снова будет орать, чтобы он сгонял в магазин. Распахнулась дверь в комнату. — А-а, проснулся, — проворчал Чес. Откуда-то из рукава он достал батон хлеба. А потом бутылку молока из штанов. Глэм хмыкнул — такого трюка он ещё не видел. Он наблюдал, как друг дальше продолжает извлекать продукты откуда только можно. Как это всё умещается? — Что, пакет на кассе не дали? — с иронией спросил Глэм. — Не умничай, — бросил Чес, — мне и так пришлось переться в магаз в трех километрах отсюда. В ближайших меня уже охранники запомнили, не пускают. И не смотри на меня, как будто я родину продал. В следующий раз сам пойдёшь, у тебя-то, наверное, есть деньги. Глэм отвёл глаза. Ему не нравилось, что Чес постоянно ворует, но противопоставить было нечего. Деньги заканчивались, едва попадали в руки. Приходилось вкладываться в развитие группы, аппаратуру, поиск работы. Вложения были оправданы, группа набирала всё большую популярность и приносила большие суммы, но пока недостаточные, чтобы можно было взять перерыв или потратить на себя. Он взглянул на Чеса. Тот хмуро перебирал продукты и старательно не смотрел на него. Глэма терзало чувство вины: обычно безбашенный и расслабленный Чес совершенно изменился, причем из-за него. Глэм был обузой. Выращенный в тепличных условиях, пускай и жестоких, но не предполагающих самостоятельности, он совершенно не знал, как… жить? Как справляться с хозяйством, как быть, когда не на что купить хлеб, как жить в полуразвалившемся трейлере из двух комнат, без воды и отопления? Не было дворецких и прислуги, которые сделали бы всё за тебя. Чес возился с Глэмом и всеми его проблемами, как заботливая мамочка, при этом жертвуя своим временем и силами. Для него это было совершенно неестественно. Теперь на него давило ещё и признание. Глэм чувствовал себя беспомощным, не только неспособным помочь другу решить проблемы, но и являющимся одной из них. Эти мысли не давали ему покоя. От самокопания его отвлекла прилетевшая в лицо булка. — Давай, жуй. А то бледный какой-то. Это после того, что ночью было? — А что было? Глэм осторожно глянул на Чеса, откладывая выпечку. Что такое он забыл? Что-то важное? Чес, видя недоумение друга, вздохнул. Видимо, тот забыл про свой кошмар. Напоминать не хотелось. — Напился моего чая с коньяком. По вкусу не понял что ли? Главное, до конца ведь допил, тормоз. — Извини. — Забей. Глэма разрывало желание спросить, что же было потом, но он боялся услышать ответ. Не то чтобы что-то ужасное могло произойти, но вдруг разговор был важным? Вдруг он сказал что-то не то? Они не ругались? Чес ушёл в другую комнату, захватив еду. Глэм, не без усилий поднявшись с кровати, вышел на улицу. Умылся из умывальника. Холодная вода немного взбодрила. Оставшийся день прошёл как обычно, в основном за музыкой. Только Чес был чуть мрачнее, а Глэм вечно неловко поправлял волосы и одежду. Всё валилось из рук, и пальцы на грифе не слушались, и ноты забывались. Чес иногда поглядывал на него, и становилось ещё более неловко. Сегодня он бесполезный. Ничего не может. Каждая ошибка заставляла вздрогнуть. По привычке он ждал окрика, удара. Он сбежал из дома, но есть вещи, от которых не убежишь. Глэм лишь надеялся, что однажды научится спокойно реагировать на свои и чужие ошибки. А пока на каждую из них он, сам того не замечая, сжимал руку в кулак, впиваясь ногтями в нежную кожу ладони. Голос отца звучал в голове, как заевшая пластинка. Глэм знал, что бы тот сказал на каждую из его оплошностей, и теперь сам себя корил точно теми же словами. Он не видел, как Чес, уже без всякой злости, а только с сочувствием, смотрел на его терзания. Чес замечал намного больше, чем говорил. Сейчас он тоже был в растерянности. Он не мог ответить на чувства Глэма, и даже не был уверен, что тот правда в него влюблён. Вечера после концертов он привык видеть отдельно от остальной жизни. Много чего могло произойти, но всё это — лишь наваждения, которые не имеют ничего общего с реальностью. Но злиться или обижаться на друга он не мог. Глэм выглядел таким беззащитным, и Чес понимал, что сам парень не справится.

***

К вечеру послышались крики из соседней комнаты — пиво закончилось. Чес упорно делал вид, что ничего не слышит, а Глэм просто не комментировал. Мать Чеса была ему неприятна, но лезть в их семью Глэм не хотел. Да и знал, что Чес тоже этого бы не хотел. — А что было вечером, Чес? — наконец решился спросить Глэм. — В смысле? Вообще после концерта? — Да нет, после чая. — Ну даешь, чувак, — Чес не смог сдержать улыбки, — в первый раз вижу человека, которого так развозит с пары глотков алкоголя. — Так что было-то? — Да ничего, ты поплыл и улёгся спать. Вроде не буянил. Глэм облегчённо вздохнул. Оба замолчали, зная: вчера они не договорили. Глэм боялся быть навязчивым, а Чес просто до сих пор не знал, что должен ответить. Первым нарушил тишину Чес: — Кстати, звонил наш Лорди, сказал, послезавтра предлагают провести выступление. У тебя же нет планов? — полувопросительно произнёс Чес, уже зная ответ. — Нет. Я совершенно свободен. — Вот и отлично. И давай, возвращай свою психопатскую улыбку, а то тебя фанаты не узнают с таким постным ебалом. Глэм слабо улыбнулся, только блеск в глазах сыграть он не мог.