da impazzire

каждый говорит, что человеку нельзя помочь, пока он сам не захочет: ему сколько угодно можно читать монотонные нотации, высказывать свою точку зрения и проводить беседы под видом душевных разговоров. всё это бессмысленно, пока человек не осознает наличие причины и желание бороться с ней. сколько угодно можно думать, но упорно ничего не предпринимать, потому что, блять, кому какая разница, и антон именно из тех людей. его «проблема» — это вовсе не проблема, а просто период в жизни, пусть немного и затянувшийся. многие считают, что это начинается постепенно: они начинают принимать свои неудачные ошибки как начало, не оглядываясь, и вот, спустя время назад пути нет. такая противная, въевшаяся фраза «со мной всё хорошо» будет следовать за тобой рука об руку. ты не понимаешь, когда твоё «постепенно» выливается в «постоянно». не понимаешь, когда личное самокопание заходит не в то русло, и не понимаешь то, что говорят другие, потому что «у тебя ведь всё под контролем».

***

возможно, антон и есть фальшивка, безумная со своими одними и теми же фразами: «я недавно ел», «нет-нет, я вовсе не голоден». и вот, подозрений уже нет ни у кого: ни у матери, на момент, пока они жили вместе, ни у одногруппников, пока учились (и учатся) вместе. потому что он ест с таким же аппетитом, а его худоба — это дар от природы, всего лишь. никто же не узнает, что в конце недели он может съесть три порции на одного, а на следующий день вовсе не есть. никто не узнает, что отойти в туалет — это засунуть два пальца в рот и выблевать всё то, что осталось и то, что он смог пережевать. ведь для всех он — тихий парень в мешковатой одежде. никто не знает, что просторная одежда для того, что бы скрыть худобу. для всех он — неприметный и тихий одногруппник. для всех он — парень в мешковатой одежде. для всех он — кто угодно, но не тот, кем является. это продолжается ещё долго, до тех пор, пока он не знакомится с арсением. ему двадцать два, в нём есть что-то интересное: он кажется начитанным и любопытным, забавным и милым, когда смеётся и улыбается. возможно, именно он даст антону подзатыльник за пренебрежительное отношение к себе. может, именно он вправит ему мозги и скажет, что нужно питаться полноценной пищей, а не водой, но это только «возможно», а сейчас каждый за себя. никто не замечает, как угасает огонёк в глазах антона. никто не замечает его стремительного похудения, ведь худоба — это лишь дар природы. и, кажется, даже сам антон не понимает, когда в последний раз полноценно питался, а не пил воду литрами.

***

в конце зимы арсений снова заваливается в гости с пиццей и пакетом чего-то ещё. предлогов, почему он появляется, слишком много и каждый раз они меняются, что, кажется, у антона скоро крыша поедет от такого количества. шастун всё также плетёт, что «я недавно ужинал, и вообще отстань со своей пиццей», а арсений всё также пожимает плечами и топает в сторону гостиной. всё настолько стандартно, что сегодня он жутко напивается на голодный желудок, это происходит не в первый раз. его жжёт чувство стыда за то, что он так открыто пиздит всем, и все ведь верят этому парню в мешковатой одежде. его разносит так, что он лежит на диване в позе эмбриона и чуть ли не плачет. бьет обшивку дивана и коробку с пиццей, лежащую на журнальном столике совсем рядом, и кричит, что ненавидит ничего: ни себя, ни еду, ни этого гребаного арсения. а после открывает коробку и сьедает последний кусок. осознание того, что он натворил, приходит не сразу — минут через пятнадцать. шастун убегает в сторону ванной, не говоря ничего, даже простого «мне надо отойти». он просто убегает и хлопает дверью так, что кажется поднял весь дом. он давится желчью в перемешку со слезами, склонившись над унитазом. он плачет, давится, снова плачет и снова давится. в который раз нажимает на кнопку слива и снова захлёбывается — уже не слезами, а чувством полного опустошения и ненависти к себе. он даже не сразу понимает, что дверь открыта, потому что в спешке забыл ее закрыть, а на пороге стоит арсений. смотрит на него и молчит. молчит и смотрит. антон отворачивается, вытирается рукавом толстовки, и понимает, что всё, сейчас начнётся пиздец. но в итоге не начинается ничего, кроме того, что рядом с ним садится арсений, тянет руку на себя и задирает рукав толстовки до предплечья, и смотрит, тянет ладонями к туловищу и сжимает рёбра. — блять, я так и знал. а антон начинает истерично смеяться: знал, блять, тогда почему тянул? ему хочется побить его за это, но он продолжает смеяться, чувствуя ужасный привкус желчи. возможно, антон выскажет всё, что хочет, выльет душу наизнанку, и побьёт арсения, но это будет позже, а сейчас только нагнетающая тишина, засохшие слёзы на лице и привкус желчи во рту.