Одинокому Богу

Помнишь, как это началось? Ты шел по городу, и… Я не помню. Не хочу помнить. Ничего. Отвяжись от меня. Отвяжись. Ты шел по городу… Что еще было? Снег? И какое-то слово. Помнишь? Да. Помню. Боль. Я хотел боли. Расскажи мне. Прошу тебя. Я шел по городу… Я шел, скользя по замерзшей брусчатке, будто бы на коньках. Помнишь, как в детстве ты бегал на каток? Нет. Какой это был город? Чужой, ненавистный тебе город… Роттердам? Лондон? Львов? Тебе все города – чужие… Я помню людей. Людей – как войско, как солдаты в строю, они проходили мимо меня. они смотрели в меня и сквозь, и глаза их были − как близнецы. Я хотел боли и любви, которые сестры и не приходят друг без друга. Я хотел повторять имя, одно имя каждую секунду, вливать в него каждый вздох… Я хотел быть… Какое имя, ты помнишь? Я искал его. А город искал, кого бы растоптать, сжечь, сожрать в этот холодный день. Кого бы убить… Любить… Я помню, как падал… Я думал, он даст мне руку… Это после. После. Я видел храм. Soli deo honor et gloria – говорили врата. Одинокому богу… одинокому Богу хвала. Я видел крест, на котором распну себя сам. Он сказал – вы достойны портрета, юноша. Вы достойны сотни портретов. Он рисовал за деньги на улице, на рыночной площади, но у меня не было денег. Снег падал на его рисунки, и они плакали. Что это за чудо, Маттиас? – сказал кто-то рядом с ним, и я понял, что нашел. Имя. Маттиас. Какой он был? Помнишь? Я помню его дыхание. Его руки. Тонкие пальцы художника. Кисть, чуть вывернутая вправо. Пятна угля на мизинце. И его глаза. Цвета угля. Я помню его голос, глубокий и чистый, когда он пел. Он приходил к храму Одинокого Бога и пел псалмы по латыни. А я сидел на ступеньках, усыпанных лепестками роз, и слушал. Роз? Ты говорил – был снег… Был снег. И розы были. Розы – я помню – алые голландские розы несла невеста. Невеста в белом песцовом манто. Она взошла к вратам храма и бросила свой букет к ногам замерзших хористов. Зачем? Она любила его. Моего Маттиаса. И он… Какая она была? Ты помнишь? Ее звали Марина. Я помню ее платья. Она носила черные платья из бархата. Дюжина одинаковых платьев. Я сидел на ступеньках и смотрел, как Маттиас выходит из второго ряда хористов. Я видел, как лиловые молнии режут воздух между ним и Мариной. Вот она, моя боль. Его губы, целовавшие меня, любившие меня, только меня каждую ночь, его песни и восемьдесят четыре портрета моего тела, и восемьдесят четыре дня беспредельного света – все это гибло и горело в лиловом огне. Я помню, как встал со ступенек и подошел к ним. Иди к своему мужу, − сказал я ей. – Оставь нас. Но молнии не исчезли. Одинокий бог плакал на небесах. Вот мой муж, − сказала она. – Мне не нужен другой. Этот мальчик, Марина, − сказал мой художник, мой Пигмалион, мой ад. – Это чтобы ты ревновала. Чтобы ты поняла. Я поняла, − сказала она. Их руки сплелись, и круг этот было не разорвать. Я помню, как падал… падал в бездну и тень, и хохочущие людские маски кружились вокруг меня, бедный мальчик, стыд и позор, – кричали они − плачет, как девка, − кричали они − как… Я падал… я думал, он даст мне руку, но видел только растоптанные лепестки в следах его туфель. Кто-то вытолкнул меня из толпы. Мужеложец, – кричали они – прочь от Божьего храма – и я запомнил это слово – мужеложец – странное слово – ведь все это было игрой, театром для женщины – ты мой, Крис, мой навсегда, целуй меня, ангел, – все это было игрой… Говори, Кристиан. Дальше. Дальше не было ничего. Я видел, как горят его рисунки – она жгла их и выбрасывала в окно. Я видел свои плечи, свои бедра, прикрытые шелковым лоскутом, я видел свои смеющиеся глаза, и имя – Маттиас – и пламя, пожирающее его. Я проклинал ее, я выл, как волк, но черный бархат на тонких веревках в их комнате, горшки с цветами и ее глупая улыбка – я победила, я – говорили мне, что я обречен. Обречен? На что? Обречен жить дальше в этом городе. Во всех этих городах. Я ушел от их окон и изрезал их город путями во тьму. И ты до сих пор…? Я разучился помнить. Я люблю тебя одного. Дай мне руку, ангел. Не смей падать.