Наследие

Я бы попросил тебя научить меня жить, но ты бы сказал, что такие, как я, не учатся.

Иногда на Хокаге смотреть болезненно, и Каваки даже знает, почему. Что-то тянет в груди, режет внизу живота, Каваки заходится в приступе сухого кашля, будто болен. Его действительно нельзя считать здоровым. Он как граната, которая однажды взорвётся. Не сейчас, когда-то. Каваки знает это, и от таких мыслей настроение становится ещё хуже. Но пока что он не представляет опасности, смотрит на своего кумира, иногда прижимается поближе. Хокаге Листа верит в него, и даёт возможность считать себя нормальным. Каваки и рад бы стать нормальным, безопасным, здоровым, но как. Чёртов Джиген умер, а всё, что он оставил в Каваки — нет. Боль никуда не ушла. Ненависть, ярость — тоже. Они просто затихли, он их сейчас не кормит. Но когда… когда они сорвутся с цепи, что будет? Хокаге обращается с ним, как с жителем своей деревни. Даже больше — как с членом семьи. Как с сыном. Так, как никогда не обращался с Каваки его отец. Наруто обращается к нему с любовью, и Каваки боится его подвести. Каваки молчит, не делится слишком личным. После смерти чёртового Джигена всё стало только хуже. Словно остатки безумия этого псевдобога перешли в него. Постоянные разлады в команде, они на нервах, потому что опасность не исчезла, срываются друг на друга. А ведь эти Ооцуцуки, их целая раса… Даже думать страшно, если придёт кто-то ещё. Каваки хватается за голову и за шею. Он нашёл способ избавиться от кармы, но он не может избавиться от воспоминаний и следов того, что Джиген сделал с ним. Ублюдок готовил его в приемники, называл пустым. Он даже пытался стать ему близким, повторяя, что у Каваки никого, совсем никого больше нет. Это было правдой: у Каваки никогда не было друзей. В месте, где он жил — искренняя дружба была большей редкостью, чем хорошее вино. Каваки продал Джигену его собственный отец. И Каваки даже не ненавидит его, просто зол. То, что случилось — просто большая неудача, и он лишь сожалеет, что не ушёл от никчёмного отца раньше. Но ведь и тогда Джиген мог его найти. Говорят, от судьбы… Это ли его судьба?.. Страдать? Сейчас ничего не закончилось, просто перетекло в другую форму. Стало легче и одновременно больнее. Он мучился тогда, когда всё было плохо. И мучится сейчас, когда всё почти хорошо. На базах Джигена не было хороших людей, одни враждебные ублюдки, порой умные и хитрые. Он и сам был враждебным ублюдком, но он хотя бы никого не трогал. Те лезли сами. И когда лезли — огребали, хотя по первой огребал сам Каваки. Каваки любил оскорблять, просто чтобы выместить злость — она не уходила вся в битвах, нужно было что-то ещё — сделать противнику побольнее, пообиднее. Чужая злость радовала, затмевала свою. И только Джиген никогда не злился на оскорбления, не реагировал на провокации. Единственное, что его злило — это слабость и не желание его принять. Кажется, Джиген хотел заменить ему отца. Чтобы Каваки увидел в нём великую личность, чтобы почувствовал любовь. Каваки не желал принять его ни как отца, ни как друга, ни как человека. Ни когда его били, а Джиген протягивал руку, ни когда оскорбляли, а Джиген мог это прекратить по одной лишь просьбе, ни когда оставался совсем один, изолированный, в холоде и темноте. Никогда не принимал. И это злило Джигена больше всего. Возможно, он даже ненавидел тот факт, что карма прижилась у такого мальчишки. Но он, разумеется, никогда не показывал этого открыто. Только в ударах, наносимых с улыбкой на ровном лице, Каваки чувствовал что-то помимо холода, помимо необходимости, помимо развлечения. Он чувствовал ярость. Но самыми страшными были не лишения, не враждебное окружение и не адские тренировки до потери пульса и отсутствия живого места. Самое страшное началось, когда Джиген вдруг забрал его к себе в комнату. Каваки не знал, что этот человек думал тогда. Он окончательно отчаялся приручить «сына» «нормальными методами» и решил, что сработает это? Или он в тот момент сошёл с ума и ни о чём не думал? Факт в том, что Джиген забрал его к себе, и не поступал так ни с кем другим. Шептал о том, что кроме него, у Каваки никого нет: никто не придёт к нему, никто не спасёт. И только Джиген о нём позаботится, только Джигену есть до него дело. И лучше бы Каваки принять его всей душой, а иначе он умрёт мучительной смертью. Как умирают все, кто отрицает судьбу. Слова эти не затронули Каваки, он давно привык быть одиночкой, он не боялся умереть, лишь бы всё это закончилось. Но Джиген бы не позволил этому случиться. Его вездесущая власть и контроль огорчали Каваки в тот момент. Не слова. Тогда Джиген лишь погладил его по руке и ужасно близко приблизился к уху, вызывая мурашки страха и отвращения. В следующий раз он пошёл дальше. С тихим шёпотом он забрался Каваки под футболку, и Каваки его ударил. Впервые так точно и прицельно дал отпор. Джиген ничего не ответил, хоть рана стремительно заживала, и он мог. Каваки ждал наказания, смотрел на него в упор, преодолевая желание зажмуриться. Джиген лишь отодвинулся. Его лицо в слабом свете лампы казалось обескураженным. Впервые Каваки так боялся просыпаться на следующее утро. И он даже не мог понять, чего боялся больше. Того, что с каждым днём его тело неумолимо меняется, превращаясь в сосуд, что он всё ближе к точке невозврата и никак не может это изменить. Или того, каким будет его наказание за вчерашний поступок. Теперь был смысл бояться наказаний, когда Джиген показал ему, чего он может хотеть, насколько важно ему прогнуть Каваки под себя. Насколько далеко он готов пойти — Каваки не хотел знать. Удручало понимание, что Джиген зайдёт настолько далеко, насколько хватит времени. Срочно нужно было что-то делать. Днём его никто не искал, и он даже ни разу не увидел своего мучителя. Это натягивало нервы до предела, заставляло додумывать, предполагать худшее. Поэтому встретив Джигена в коридоре вечером он испытал секундное облегчение, а сразу затем — крепкий ужас. Джиген улыбнулся, Каваки даже пошевелиться не смог, как его утащили в какую-то комнату, привязали к столу и… Джиген начал читать ему сказки. Сказки, мать его. Каваки недоумевал, зачем всё это? Почему он это делает? Какова цель этого глупого унижения? Чуть погодя Каваки понял, что это и не замышлялось как унижение, и то, что казалось сначала глупостью, оказалось настоящей пыткой. Джиген ограничил его физические действия полностью. Каваки не мог пошевелиться. Он сходил с ума, тело ныло, потом затекло, потом, казалось, и вовсе отмерло. Чем больше он находился в полном бездействии, тем больше буйствовали мысли. Он не мог управиться с собственной жизненной энергией, со своим разумом. На третий день сказки стали нехило раздражать, и возможности заткнуть уши, конечно, не было. Его не кормили подолгу, но когда он готов был отключиться, вталкивали еду насильно — чтобы у него не было прелестной возможности проваляться без сознания какое-то время. Когда ему случалось задремать днём, срабатывали датчики, и его било слабым током. Истории, которые читал Джиген, становились всё более жестокими. Улыбка Джигена — всё более зловещей. Страх Каваки, что он сойдёт с ума и тогда его тело достанется ублюдку за так, за даром — всё более явным. На седьмой день он не выдержал и попросил: «пожалуйста». Джиген оторвался от книги, в его глазах сиял блеск предвкушения победы. — Пожалуйста что? — сдержанно уточнил он. — …Прекрати это, — Каваки простонал — горло свело от долгого молчания — и порадовал Джигена своим болезненным видом. Ублюдок сделал тревожное лицо. Будто он действительно волновался. Конечно, волновался, но не о Каваки, а о сосуде. Ещё Джиген взял в привычку смотреть в глаза — будто ему есть дело до человека. Каваки напоминал себе каждый раз: мразь только хочет заполучить его тело, и смотрит в глаза, чтобы подчинить. Он впервые отвёл взгляд. Внутри было мерзко, и это была вынужденная уступка. Джиген его продавил, и Каваки понимал, что проиграет сейчас, чтобы сохранить хоть какой-то шанс на победу. — Зачем мне прекращать это, Каваки? — мягко поинтересовался Джиген. — Ты становишься податливее, мягче, послушнее. Я и не думал, что этот метод, — он сделал заминку, подбирая слово, и улыбнулся краями губ, подобрав, — воспитания окажется таким действенным. Пытка — это и есть метод воспитания. Каваки сглотнул, чтобы не выплюнуть слова о том, какой же Джиген урод. — Я могу умереть, — сказал тогда Каваки и сделал судорожный вдох, стараясь пристально следить за реакцией своего мучителя. — Не можешь, — безмятежно улыбнулся Джиген. — Мы проверяем твои жизненные показатели, и они в норме, — на этих словах он положил руку на его колено, взгляд Каваки в недоумении проследил за этим движением. На несколько секунд воцарилась мёртвая тишина, в комнате в миг похолодало, что даже казалось — воздух замёрз. На самом деле похолодело в груди у Каваки, пронзило льдом живот. Он пытался отрицать очевидное, но теперь стена его отрицания рушилась, оставляя его открытым и безоружным. Перед ним было два отвратительных варианта, и приходилось выбирать между ними. Третьего больше не было. Каваки сжал зубы и зажмурился. Он понимал, что Джиген мог взять своё в любой из дней, но он вынуждал Каваки переступить через себя — и это ломало его гордость, ломало его глубинную суть. Каваки умел бороться, он был непреклонен и жёстк, но он был слаб к яду внутри. А яд — это ответственность за будущее омерзительное решение. Джиген подталкивал Каваки к этому шагу, но шаг предстояло сделать самому. Дорога к будущему истончилась настолько, что падение казалось неизбежным. Предстояло лишь выбрать, какая пропасть мягче. Из какой есть шанс выбраться. Джиген улыбался, глядя на него немигающим взглядом. Его глаза, так похожие на человеческие, давно утратили человечность. Каваки впервые за долгое время хотелось рыдать — бессильно и зло. Ведь если Каваки скажет: «Я сделаю, что ты хочешь», — он не сможет назвать Джигена насильником. «Где твоя совесть? Ты ведь сам себя предложил, — скажет тогда Джиген. — У тебя был выбор». — Чего ты хочешь? — спросил Каваки. — Я хочу тебя, сынок, — Джиген наконец закрыл глаза, и Каваки выдохнул, ощущая секундную передышку вместе с тяжестью будущего решения, наваливающейся на плечи. Слова давили к земле, как не давила нога Джигена на груди и посох на спине после тренировок. — Хочешь, чтобы я стал твоим сосудом? — Каваки предпринял попытку заговорить ему зубы. Но он был очень плох в этом — почти не практиковался, да и его угрюмый взгляд не располагал к болтовне. — Сейчас не об этом. Я хочу тебя, — спокойно ответил Джиген, разом пресекая все попытки перевести тему. Это было страшно — такая откровенность. Каваки не знал, как здесь можно выкрутиться. Джиген рассмеялся: — Будь ты женского пола, мог бы даже родить мне ребёнка. Но ничего страшного, тебе не нужно менять пол, чтобы быть со мной, — Джиген мягко улыбнулся, словно не замечал омерзения на чужом лице. — Правда мне кажется, — он смерил Каваки оценивающим взглядом, — ты не достаточно решителен, не достаточно смел, — Джиген бил по самым больным местам, пристально глядя в лицо, — и недостаточно хочешь, чего ты там хочешь? — снова смех. — Давай лучше вернёмся к сказкам. Джиген больше не смотрел на него, уткнувшись в книжку, словно потерял к Каваки интерес. — Постой, — сказал Каваки севшим от отчаяния голосом. Он понимал, что отложи он это на завтра или на неделю — ничего не изменится, только его состояние усугубится. Правда, как он будет чувствовать себя после этого — тоже вопрос. — Я готов, — он посмотрел на Джигена с мрачной решимостью. — Бери и трахай, если ты этого хочешь. Джиген вздохнул, покачав головой. — Нет, ты не готов, — он смотрел, изображая разочарование, но не мог скрыть, что его это забавляет. Каваки поморщился. — Мне не нужно одолжение, не нужна подачка, — он положил ладонь на его грудь, затем она змеёй проползла на горло и внезапно сжала пальцы — так сильно, что Каваки широко распахнул глаза и на секунду ему показалось: он умрёт. Джиген убрал руку, давая вдохнуть, выглядел он серьёзным. — Я не убью тебя. Сколько раз я тебе говорил? Ты должен доверять мне, а ты не доверяешь, — в глазах промелькнула грусть. — Мы должны стать близки, но ты вечно сопротивляешься. «Да я лучше умру, чем стану тебе ближе», — подумал Каваки. Вслух сказал: — Тогда прекрати это. Я больше не выдержу, — собственный голос показался жалким. Он был жалок перед Джигеном, и впервые так остро чувствовал разочарование в себе. Да, он уже почти не ощущал своего тела, регулярно болел желудок, но всё равно… Оказывается, он слабак. Ему твердили не раз, что без силы Джигена он — никто. Может, так оно и есть? Может, уже стоит сдаться? Отсюда всё равно не выбраться. Нет. Конечно, нет. Даже Джиген способен допускать ошибки, Каваки будет внимателен, он не упустит момент. Он поставит на кон всё, использует любую возможность, если нужно — он умрёт, но не станет сосудом Джигена. Ему не нужно быть кем-то, чтобы не дать этой мрази переродиться. Джиген окинул его жалостливым взглядом и холодно покачал головой, принявшись читать. На следующий день Каваки вёл себя умнее. Ещё до того, как Джиген сел на стул, он сказал: — Освободи меня и я сделаю, что ты хочешь. Джиген слабо улыбнулся, посмотрев на него, потом положил ладонь на бедро. Каваки резко дёрнулся, но тут же ослаб — от рывка лишь верёвки глубже впились в кожу. Джиген усмехнулся, поглаживая ногу, но быстро перестал. Убрал руку, сложив обе в замок. После сел на стул, закинув ногу на ногу. — А чего ты хочешь? Каваки стоило больших усилий не закатить глаза. Зубы отчётливо скрипнули. Либо Джиген действительно не понимал таких простых вещей, либо он намеренно включал идиота, чтобы раздражать Каваки. Либо его самонадеянность была поистине на божественном уровне. А ещё, ну конечно, Каваки забывал, что Джиген не смотрел на мир, как нормальные люди. — Я хочу, чтобы ты меня развязал, — Каваки решил быть честным, он не любил притворство. Джиген слегка кивнул: — А дальше что? Каваки молчал, не желая развивать тему. — Какая мне выгода? — подтолкнул его к ответу Джиген, уже начиная скучать. И этот человек только вчера говорил о близости и доверии. Мразь. Иногда складывалось впечатление, что он совершенно не понимает людей и как с ними строить отношения. Словно… он много выучил, узнал, приспособился, но никогда не был человеком. Джиген был достаточно умён, чтобы манипулировать, и он научился использовать людей, но в некоторые моменты он выглядел наивно, поступал… странно, и в Каваки закрадывались сомнения. Иногда в Джигене пробивалось что-то совершенно нечеловеческое, и это пугало больше жестоких киборгов и их опасных взглядов. — Если я буду вот так лежать ещё хотя бы пару недель, мои мышцы атрофируются. Тебе нужно тело слабака? — Каваки собрался с мыслями и хотел попробовать взять своё стратегически. Джиген не изменился в лице. Видимо, Каваки бил мимо цели — ублюдка не заботило состояние его тела. Тогда зачем были те адские тренировки? Чтобы Каваки мог постоять за себя? Чтобы научился пользоваться кармой? Или Джиген просто развлекался? Грёбанный садист. — Я знаю, что нужно мне. И спрашиваю, что нужно тебе, — кажется, Джиген начинал терять терпение, голос его становился злее. Каваки закрыл глаза. Сердце колотилось бешено, предчувствуя шаг с обрыва. «Свобода» — так просто, так легко и так недосягаемо. Для кого-то данность, которую не ценят, для кого-то недостижимый дар. Каваки и сам не мог оценить свободу, когда она у него была. По правде говоря, тогда было много других проблем, которых нет сейчас, но все же. Если бы ему дали шанс, он бы без раздумий вернулся туда, в трущобы. Сдал бы своего папашу выбивателям долгов… Но что об этом думать сейчас? Джиген ждал ответа. — Я хочу освободиться, — Каваки сглотнул и открыл глаза. Взгляд чёрных зрачков напротив насмехался, но за насмешкой явно скользило недовольство. — Чтобы ты освободил меня, — голос звучал хрипло и резко, вовсе не соблазнительно. А нужно бы, наверное, добавить томности, он же слышал, как это делали шлюхи, когда околачивался с другими мальчишками вблизи борделя. Там они обворовывали подвыпивших клиентов. Но какая теперь разница. Каваки не сможет так. Он не умеет, не хочет. Сама мысль соблазнять Джигена стоит как кость в горле. — Я буду благодарен тебе, — почти выплюнул он. Понимая, что взял совсем не тот тон, заискивающе посмотрел на Джигена. Он бы не смотрел так, но терпеть больше не было сил. Джиген бросил на него снисходительный взгляд, показывая, что он слушает, что готов идти на уступки, если Каваки правильно продолжит. — Я отблагодарю тебя. Хочу быть благодарным человеком. Сделаю, что ты хочешь, — Каваки начал резко, но закончил тихо, почти смиренно, с болью в груди. Он закрыл глаза, жмурясь, чтобы удержать слёзы. Предавать себя, свою суть — очень больно. — Хорошо, я освобожу тебя, — долгожданное, но такое ненавистное сейчас. Когда Джиген развязал верёвки, Каваки не мог даже пошевелиться, не то что сбежать. Джиген ждал. И лишь когда Каваки смог двигаться, на пробу поднял руку, сжал и разжал пальцы, глядя на них, он сказал: — Сначала тебе нужно в душ, — и дёрнул Каваки за кисть. От непривычки стоять ноги едва не подломились под ним. Каваки надеялся, что уж душ-то он сможет принять сам, что ему дадут возможность собраться с мыслями, настроиться морально. Попрощаться с невинностью. Но Джиген ступил за ним и закрыл дверь за своей спиной. И начал его раздевать. Каваки трясло крупной дрожью, словно была зима, а в хибаре отца снова не было чем топить, но на деле же его просто касались сильные жёсткие руки. Избавив от последней тряпки, Джиген толкнул его в душевую и стал раздеваться сам. Каваки не мог не смотреть. Когда Джиген дошёл до фундоши, Каваки зажмурился, он боялся отвернуться, но и держать глаза открытыми не мог. Вздрогнул, когда на плечо легла рука, а полувставший член прижался к пупку. Каваки почувствовал жёсткость лобковых волос кожей. Все чувства, казалось, обострились, проснулась ненужная восприимчивость. Каваки попытался отвлечься и нашёл, за что зацепиться вниманием. Пресс Джигена закрывала чёрная гладь, оформляясь идеальным овалом. Но Каваки уже привык к странностям в телах людей здесь. Или уже не людей. Насколько каждый из них оставался человеком? Он дотронулся до чёрного овала, он был гладкий и тёплый, как нагретый солнцем камень. Джиген открыл воду и в хлынувшем потоке утонул тихий вздох Каваки. Он сам нанёс на Каваки гель с запахом малины, и Каваки терпел, сжав зубы — не смел сопротивляться, опасаясь снова быть связанным. Джиген положил его ладонь к себе на грудь, накрыв своею. Каваки хотел одёрнуть, но сила Джигена была превосходящей и подавляющей. — Видишь, я тоже человек. Во мне бьётся сердце, — сказал он. Каваки посмотрел на него мрачно и, судя по всему, неверяще, потому что Джиген рассмеялся. — Думаю, нет смысла просить тебя намылить мне спину, ты меня боишься. Это хорошо, но недостаточно. Ты должен меня любить. Глаза Каваки распахнулись, под ладонью ударило в грудную клетку сердце. Он даже не заметил, как рука упала вниз, когда её отпустили. Джиген сошёл с ума. А тем временем его резко развернули и вжали лицом в стену. — Где твоя реакция? Разве этому я учил тебя на тренировках? — недовольный и насмешливый голос прозвучал над ухом. Дыхание опалило мочку. Каваки пришёл в себя и зашипел, переминаясь с ноги на ногу. Член, прижимающийся к его бедру, креп всё больше. От этого только разрасталось волнение. Каваки был на грани паники и закусил щеку. Нет, он переживёт это. Выживет. А мудак потом за всё заплатит. Взгляд приобрёл холодную решимость, стал тяжелее. Каваки готовился терпеть. Трудно было смириться, заставить себя не сопротивляться. Боль покалывала иглами от каждого движения Джигена — пока что не физическая, душевная. Она же и останется, когда сойдёт боль в теле. Джиген велел наклониться, и когда он оттянул ягодицу ладонью, Каваки не выдержал и спросил, почему не сделать это на кровати, на что получил ответ над самым ухом: — Ты слишком долго думал и слишком плохо себя вёл для таких удобств. Каваки пожелал ему тысячу раз провалиться сквозь землю и втянул голову в плечи от горячего дыхания. Джиген положил руку на поясницу и настойчиво надавил. Пришлось прогнуться. Палец вошёл скользко и неприятно, преодолел неподатливость мышц, начал болезненно двигаться. Каваки жмурился, то и дело зажимался, происходящее казалось самым страшным, что он только мог допустить. Джиген не давал ему советов, предоставив самому себе. Когда он добавил второй палец, Каваки сжался так, что рисковал порвать мышцы, если бы Джиген продолжил. И Джиген не стал продолжать. Он заговорил: — Я всё ждал, когда ты поймёшь, что нужно расслабиться, но, вижу, ты не понимаешь. Тогда поступим по-другому. Он резко вынул пальцы, отчего Каваки подался за ними назад, и развернул его лицом к себе. — На колени, — холодно произнёс. Каваки застыл, шокировано глядя на него. Он уже понимал, к чему Джиген клонит, но отказывался осознавать. И почему? Только потому, что Каваки не смог расслабиться? Это ведь его первый раз! Первый, к тому же нежеланный раз! — Мне надоела твоя медлительность. Хоть где-то ты можешь усваивать уроки быстро? — в голосе Джигена был лёд, никакого сочувствия, никакой гуманности. Каваки был один на один с монстром. Хоть он и сам не был невинной овечкой, что он мог противопоставить Джигену? — Я ненавижу тебя, — выплюнул Каваки. — И ты это знаешь. Лицо Джигена вытянулось в удивлении, словно он правда не знал. Каваки продолжил свою мысль, пока мог: — Мне противно всё, что ты хочешь мне насадить. Я не хочу ничему у тебя учиться. Смех Джигена был огорчённый и злой, а голос обманчиво мягкий: — Разнообразия ради, сегодня я буду насаживать тебя, а не тебе. Каваки угрюмо замолчал, после чего выдал: — Ну так насаживай уже, сукин сын. Мне надоел твой трёп. На самом деле, он храбрился. Надеялся, что быстрее начнут, быстрее закончат. — Ты пожалеешь о том, что так и не усвоил урок вежливости. Я думал дать тебе выбор: подставить задницу или открыть рот. Дать тебе шанс отделаться чем-то одним. Но, я вижу, ты не хочешь, — сказал Джиген и с силой надавил на плечо, заставив упасть на колени. Каваки не проникся его словами — они просто для того, чтобы сделать больнее. Джиген — бездушный ублюдок и в любом случае сделал бы то, что хотел. Каваки не стал открывать рот сам, и ему надавили на челюсть, впихнули туда уже возбуждённый член. Спустя уже несколько секунд Каваки пожалел, что не смолчал и что вообще согласился подставиться хоть и ради свободы. Он то и дело давился, дышал тяжело, Джиген проталкивал член в горло, крепко держа за волосы. Мерзко горячий и скользкий, он сочился смазкой, она текла по подбородку, перемешиваясь со слюной и слезами. Джиген кончил ему не в горло, а в рот, оставил свой вкус на языке, не дал сплюнуть. Каваки зажмурился, проглатывая, а когда открыл глаза — смотрел с ненавистью. Джиген погладил его по голове, Каваки хотел уйти от прикосновения — дёрнулся как от огня, но его удержали другой рукой. — Ну что же ты так смотришь? — спросил Джиген. — Сам ведь обещал делать всё, что я хочу. Отблагодарить. А теперь эта ненависть. За что? Потому что ты не в состоянии отвечать за свои слова? Каваки вытер рот тыльной стороной ладони. — Ненависть была с того времени, как ты забрал меня из дому. Я думал, ты научился её не замечать. Джиген плотно сжал зубы — губы сомкнулись туже. — Из дому, это из тех трущоб, где ты жил с пьяницей-отцом? — Там было лучше, — бросил Каваки сухо и резко. Джигену это не понравилось. — Развернись спиной. Твой взгляд не радует, — сказал он. Каваки уткнулся лбом в стенку, руки съезжали с неё, поэтому он упёр их в колени. Опускаться на четвереньки не хотелось — пол уже успел натереть колени, довести кожу до боли и красноты. Джиген не возражал. На этот раз он действовал напористее и не осторожничал. Крепкая хватка на худосочных бёдрах — до синяков, что будут напоминать о случившемся — не давала потерять равновесие от глубоких и мощных толчков. И Каваки вскоре понял, что мог смело становиться на колени — боль в заднице перевесила бы ту, что в коленях. А сейчас он ещё и регулярно ударялся лбом о стену. Каваки казалось, что его мучение длится бесконечно долго, как вдруг он почувствовал чужие руки на своём члене. Джиген дрочил ему?.. К своему ужасу, Каваки чувствовал, что член твердеет, а сквозь боль в заднице проскакивают и короткие вспышки удовольствия. Он не хотел кончить от секса с Джигеном, кошмарного вынужденного секса. Джиген не останавливался и надрачивал ему всё быстрее, наращивая при этом собственный темп. Каваки закричал от ужаса, а потом его скрутило в оргазме. В заднице уже было скользко и липко. Теперь ему хотелось умереть как никогда раньше. Каваки обхватил себя руками и не мог сдержать слёзы. Джиген снова включил воду, бережно дотронулся до спины, но Каваки просто сполз по стене и сел на холодный пол душевой. Если бы он только мог отключиться. Джиген надавил где-то на шее и его желание сбылось, что случалось редко. Очнулся он в кровати, осмотревшись вокруг, понял, что явно не в своей. В солнечное сплетение иглами вонзился страх непонимания, где он. Потом стала возвращаться память, и Каваки поморщился. Он трахался с Джигеном. Потом тот помог ему отрубиться. И сейчас он в лучшем случае в спальне этого ублюдка. Каваки резко сел, и тут же болезненно зашипел: боль в заднице и пояснице проснулась вместе с ним. Да уж, вчера с ним не церемонились. Осмотрев себя, он понял, что чист — значит, Джиген его вымыл прежде, чем приволочь сюда. А одежда? Каваки оглянулся в её поисках, надеясь побыстрее убраться отсюда, но не успел. Из дверного проёма донёсся низкий довольный голос: — Одевайся и пойдём на полигон. Ты столько тренировок пропустил. Каваки узнал его, не глядя. Оставалось только разочароваться в плане быстрого побега. — Я не пойду, — буркнул он. Каваки было не до тренировок. — Я пропустил их потому, что ты держал меня связанным. Джиген наклонил голову к плечу и неожиданно легко согласился. — Хорошо. Никаких тренировок сегодня. Он забрался к Каваки в постель и сразу положил руку на бедро. Каваки накрыл его руку своей, но не решился сбросить. Знал уже за столько времени — будет только хуже, если перечить. И всё равно перечил. Но сейчас сдержался. — Почему не найдёшь себе женщину? — вымученно спросил он. — Потому что не хочу, — ответ был издевательски простым. — Почему хочешь меня? — не унимался Каваки, сглатывая от досады. — Ты мой сосуд, — пожал плечами Джиген. — Если хочешь, можно сказать: предначертанный судьбой. Каваки не хотел. Он скривился — это звучало так, что было тошно. И замер, надеясь, что Джиген не будет к нему лезть. Тот убрал руку с бедра, неожиданно подтянул Каваки к себе и обнял. — Не только я единственный у тебя, но и ты единственный у меня. Зачем он обнимал? Зачем говорил это? Всего лишь чтобы Каваки быстрее сдался, чтобы меньше было проблем. Ведь в конечном счёте Джиген просто поглотит его; если ничего не сделать, завладеет его телом, и личность Каваки исчезнет из этого мира. Каваки ещё слишком молод, чтобы умирать. Случившееся вчера странным образом дало ему волю к жизни. И сейчас, он ясно понял, чего хочет. Выжить и убить Джигена.